Разбитые

***

«Я пришёл из зимы,

вновь отправлюсь туда»

      Это её предел.       Скованные болью мышцы выжигает, по ощущениям, не просто огнём — адским пламенем, и Симона закусывает губу. Рот наполняет солоноватый металлический привкус, а к горлу тут же подступает тошнота.       Она хочет сдаться.       Хочет заплакать и уйти — из проекта и подальше от внимательных глаз пятьдесят шестого номера.       Здесь Ганевская всюду ощущает этот взгляд, куда бы ни направилась. Он пробуждает старые — и такие ненужные — чувства, сбивает пульс не хуже, чем испытания от искусственного интеллекта, которые атлеты беспрекословно проходят. Но сейчас её сердце бешено стучит о грудную клетку вовсе не из-за карих глаз, и это кажется спасением.       Измотать себя, чтобы не думать о нём? Отличный план.       Только когда ноги отказывают, а тело ведёт в сторону, Симона понимает, что этот план — херня. Худшая из её самых безрассудных идей, включая участие в «Титанах».       …тьма перед глазами развеивается не сразу.       Сначала возвращается слух — рядом звучит голос пятьдесят шестого номера. Ганевская давно не слышала в нём такого беспокойства, поэтому думает — померещилось. Но когда открывает глаза и видит над собой Анара, часто-часто моргает, чтобы согнать наваждение.       Не помогает.       Его ладонь, лёгшая на щеку, такая холодная, что для её разгорячённой кожи это — благодать. И нет сил, чтобы отстраниться самой или убрать руку, прикосновение которой не должно быть таким нежным и бережным. Но если на то пошло, пятьдесят шестого номера здесь — в зоне испытания — тоже быть не должно.       — Я с ней побуду, — Анар обращается к кому-то третьему. — Давайте лёд, я сам подержу.       Шею по обеим сторонам обжигает холодом.       — Сердце у тебя такое же — ледяное.       — А ты бредишь, — отбривает он. — Сделаю вид, что не слышал этих слов.       — Уж в чём, но в этом ты действительно лучший.       Анар тяжело вздыхает, и Симоне даже не нужно смотреть на него, чтобы с уверенностью сказать — парень закатил глаза. А ещё через несколько мгновений Ганевская понимает, что её голова покоится на бедре пятьдесят шестого номера, который продолжает держать холод у кожи.       В висках постепенно перестаёт стучать, исчезает и шум в ушах. Только сердце по-прежнему гулко бьётся под рёбрами: тук, тук-тук, тук. И Симона сомневается, что это — из-за нагрузки. А едва вспоминает о прыжках, порывается встать, но…       — Куда?! — Анар удерживает её на месте и уже тише продолжает: — Опять в аут захотела?       — Обрадуй меня.       — М?       — Скажи, что я провалилась и еду домой.       — Тогда у меня плохая новость, — хмыкает Халилов. — Ты свалилась в обморок через несколько секунд после того, как выбыл последний участник.       — Значит, придётся терпеть.       — Что?       — Кого, — поправляет Симона. — Тебя.       — Тебе же это нравится.       — Что?       — Терпеть меня.       Словесный пинг-понг — бессмысленный со стороны, но многое значащий для Симоны.       Они ведь тогда не поговорили.       Февральская метель завывала за панорамными окнами кафе, а казалось — в её сердце. Ганевская понимала, к чему ведёт обоюдное упрямство, но злилась за вспышку чужой ревности, и нужные слова никак не подбирались. Они застревали где-то в горле, оставаясь не озвученными. Анар тоже молчал, рассерженный поводом.       Так и разошлись.       Глупо? Да.       Одну за другой совершали ошибки. И те увеличивали пропасть между ними до размеров Границкой: ни перешагнуть, ни перепрыгнуть.       А теперь что делать? Симона не знает.       Уже который день ломает над этим голову, а правильный ответ всё не находится, потому что с Анаром правильных решений не бывает. Он — непредсказуемость, нежелание следовать предначертанным кем-то путём. Он — пылкий и непокорный. Даже своим отсутствием привносящий в жизнь Симоны такой хаос, что ей раненым зверем выть хочется.       — Встанешь?       — Да.       Анар кивает, встаёт сам и протягивает ей руку — тянет вверх и на себя. Не отпускает. Придерживает, прижимает к боку и обнимает за талию, уводя прочь от любопытно-встревоженных взглядов других атлетов. Уводя туда, где не пишут камеры, максимум — микрофоны в пластиковых кулонах на их шеях, которые всё равно не сорвать.       Хорошо, что показывают исключительно арены. До закулисья создателям «Титанов» нет дела, хотя зрители с удовольствием разбирали бы его аж до стоп-кадров. Симона в этом убеждена, потому что формат реалити сводит людей с ума. Они на чужую жизнь подсаживаются как на мельтяшку.       Как она — на пятьдесят шестой номер.