Когда держаться больше нельзя

Душно. Асфальт раскалился за день так, что к ночи не успел остыть и теперь отдавал всё тепло вверх. Открытое окно не спасало. Лето выдалось жарким. Во всех смыслах. Но разбудила его не духота. Они прилипали к друг другу, покрывшись испариной, плавясь от зноя, но не отстраняясь ни на миг. Точно. Вот в чём дело — Лу не было в кровати. Иво давно заметил, что её мучают кошмары. Едва ли они могли обойти её стороной после той резни, через которую они все прошли. Они и его мучали, а он за свою жизнь повидал немало, что уж говорить о юной девочке. Но Лу никогда его не будила и не говорила с ним об этом. Она вздрогнула всем телом. Резко, будто прошибло током. Села в постели, пытаясь унять дыхание, а затем накинула его рубашку и ускользнула в гостиную. Ему казалось, что она ускользает куда дальше. Он не слышал её шагов на лестнице. Кралась, как кошка. Вода зашумела в кухонном блоке. Он едва набрался смелости встать и последовать за ней, даже вышел из спальни. И так и замер. Он услышал её сбивчивый шёпот и увидел на кухне едва различимое светлое пятно — экран телефона. Ищет что-то? «Будь тише». Ну конечно. Иво мог догадаться. Йонас. Кулаки непроизвольно сжались. Подслушивать чужой разговор было неправильно, но он встал как вкопанный, не способный сделать шага ни вперёд, ни назад. Лишь жадно впитывать. Она зачем-то включила громкую связь, и это его добило. Потому что он услышал. Услышал всю ту нежность, которая плескалась через край. Он видел месье Бэра, видел его ледяные глаза, его, словно вытесанный из камня, силуэт. Его грубость. Но Иво и подумать не мог о его нежности. Лу всхлипывала, а он шептал ей слова, какие не ожидаешь услышать от циничного врача. Слышно было плохо, но чувствовалось хорошо. Они близки. Близки так, как Иво и Лу, кажется, не быть никогда. Ненависть. Бессилие. Ревность. Иво, вообще-то, многое в себе не любил. Не то чтобы комплексовал — всё это осталось где-то в пубертате. Но это жадное, всепоглощающее чувство собственности не оставляло его ни на миг. И он его ненавидел. Они душили друг друга, и ревность всегда выигрывала. Мама в детстве не долюбила, что ли? Чёрт знает. И вот сейчас ревность наступила ему ногой на горло. Лу не извинялась за поздний звонок, а Йонас совсем не злился. Потому что ситуация обычная. Потому что она всегда бежит к нему, когда больно и плохо. «Всё будет хорошо, котёнок. Не бойся, спи». Иво казалось бесцветным и пошлым нарекать партнёрш как в зоопарке. Но Лу и правда словно кошка. Вопрос лишь в том, что для Иво она — опасная рысь, а для Йонаса — маленький котёнок, который играется с бантиком и хнычет. В этом «котёнок» было всё. Были годы вместе. В одной спальне. Может, в одной кровати — он не знал. Была важность. Он ей важен. Иво тоже хотел быть важным для Лу. Голова закружилась, в ушах зашумело, он лёг, не чувствуя под собой шёлк простыней. Было душно, но в миг стало холодно. Это он должен быть там, на кухне, рядом с Лу. Не Йонас. Но она выбрала не его. Скрипнули ступени, он поспешно сделал вид, что спит. Лу постояла у окна мгновение, скинула рубашку. Душно. И прижалась к нему так тесно, как только могла. И в этот момент Иво, никогда не веривший в высшие силы, молился Единому и всем доштормовым богам о том, что её облегчённый вздох, когда она оказалась в его объятиях, ему не приснился.

***

Утром пошёл дождь, но едва ли стало легче. Месье Бэр обязан пройти процедуру допроса. Чистая формальность, если посудить. Иво верил Лу безоговорочно. Месье не виноват. Но протоколы обязывают. Пока шли в допросную к Марку, от Лу чувствовалась уверенность. Спокойствие, хладнокровие. Одним словом — профессионализм. Который рухнул, как карточный домик, когда Бэр и Жонсьер вышли из допросной в конце коридора. Шаг. Второй. Сорвалась на бег. Теряя на ходу туфли и самообладание, бросилась и повисла у Йонаса на шее. А он подхватил и приподнял, поставив босыми ступнями на свои кроссовки — чтобы не мёрзла. От этой картины, такой интимной, сердце сжалось. Ревность повернула голову до хруста и ехидно начала шептать: «Видишь, ей нужен не ты». Иво, Марк и Кей отошли в сторону, чуть сконфуженные, будто были жуткими вуайеристами. — Горе способно творить страшное, — вдруг сказал Марк. — В допросной месье был спокоен так, что аж бесило. А сейчас вон они какие... — Они всегда такие, — Кей осёкся, уловив эмоции начальника. — Кхм... семья же. У Лу и Йонаса с родителями тяжело, а ближе никого нет. Они друг другу как брат и сестра. «Брат и сестра». Это могло бы его успокоить, если бы он не услышал, как Йонас тихонько сказал: «Маленькая моя». Ему тоже хотелось иметь право добавлять к Лу приставку «моя».

***

Вечером того же дня Лу уехала. Снова к Йонасу. Раздражало. Слишком много этого парня в этом дне. Он уже было хотел выпить и забыться, лечь спать, но тут нагрянул Марк. Завёл обыденный разговор — о работе, о погоде, о студенчестве. О том, что давно не были в отпуске, и что, когда всё утрясётся, надо бы к родителям Марка на дачу. У них хорошая дача, Иво со студенческой поры её обожал. — Как думаешь, она мне изменяет? Марк поперхнулся. Поймал взгляд Иво. О, он узнал его. Собственник. Гордый. Уязвлённый. Марк этот взгляд знал хорошо. Даже как-то был его причиной, когда вдруг на втором курсе заимел хорошего приятеля помимо Иво. Но Марк был хорошим дознавателем и лучшим другом, хотелось верить, поэтому решил мозги на место товарищу вставлять сразу. — Дурак, что ли? Иво выдохнул, сделал глоток. — Может, и дурак. Но ты вообще их видел?! Сорвался. — Видел. Только я и вас с Лу видел. Вы выглядите как два влюблённых идиота. Мне от вас мерзко и приторно до тошноты. Помолчали. — Ты её, — философски изрёк Марк, усмехнувшись. — А она не моя.

***

Ночью Лу всё же вернулась. Слегка растрёпанная, дёрганная, но улыбнулась ему так тепло, что коленки подкосились. Спешно приняли душ и легли спать. Только снова не спалось. Один и тот же сценарий, как заевшая пластинка. Только, кажется, в этот раз её накрыло сильнее. Послышался грохот. Что-то разбилось. Иво не смог совладать с собой, бросился вниз, зная, что застанет её врасплох и мысленно извиняясь. — Лу... — голос сел. В слезах, с капелькой алой крови на пальце, она собирала осколки. Дрогнула. — Всё хорошо, Иво. Стакан разбила, прости. Ему было плевать на посуду. Он подошёл и сгреб её в объятия. Она застыла, словно в страхе. Секунда. Две. Разревелась, как ребёнок. — Прости, Иво, прости, я не хотела тебя будить... Он целовал её невпопад — всё, что оказывалось рядом с губами: щёки, нос, глаза, плечи. А она содрогалась в рыданиях. — Милая моя, ангел, родная, любимая... Плевать. Плевать, что он хотел сказать это не так. Пусть знает. Он её. Не важно, чья она. Он уткнулся ей в шею, с надрывом прошептал: — Почему ты никогда не позволяешь о себе заботиться, Лу? — Ты устал сегодня, мне не хотелось тебя будить и... Он перебил: — Мне хочется, Лу. Чтобы ты будила меня, когда страшно, просила помощи, если у тебя проблемы, плакала на моём плече, когда тяжело. Мне... хочется. Совершенно голый перед ней. Пусть берёт. Она уже его забрала. Теперь вот знает об этом. Лу дрожала, будто её снова бросили в пекло на площади. Он провёл ладонью по её шее, чувствуя, как под пальцами бьётся жилка. — Не надо, — прошептал он. — Хватит держаться. Она качнула головой, пытаясь выдавить из себя улыбку. — Если отпущу — всё развалится. — Пусть. Он сжал её сильнее, будто мог удержать то, что уже давно рушилось. Слёзы капали ему на грудь. Соль жгла кожу. Он не отводил глаз, не искал слов — просто позволил себе быть слабым рядом с ней. Так же, как она позволяла себе наконец быть живой рядом с ним. — Мне страшно, Иво, — голос у неё был почти детский. — Иногда я думаю, что не выдержу. — Мы оба не выдержим, — он усмехнулся. — Но, может, этого и не нужно. Она прижалась ближе. — Я всё ломаю, где бы ни была. — Значит, сломай и меня. Тишина потянулась между ними, густая, вязкая, как воздух перед грозой. Лу вдруг подняла голову и посмотрела прямо в него. В глазах — столько боли, что он невольно задержал дыхание. — Ты правда останешься, если я снова сорвусь? Он коснулся её щеки, осторожно, будто боялся обжечься. — Я уже сорвался, Лу. Просто держусь за тебя. Она тихо рассмеялась сквозь слёзы — коротко, отчаянно, как человек, уставший бояться. Потом скользнула ладонью по его груди, словно убеждаясь, что он реальный, что не исчез. — Тогда не отпускай, — сказала она. — Даже если будет больно. — Уже больно. — Тогда правильно. Они долго стояли так, среди осколков, шума дождя и запаха мокрого асфальта, пока ночь не растворила всё вокруг. Иво впервые не пытался понять, что между ними. Просто знал: пока она здесь — можно дышать.