He makes me shine

Сонхва оказался неожиданностью. Худшей из возможных. Потому что когда Хонджун слегла с температурой, её мир, обычно сотканный из ритмов, планов и железной дисциплины, сузился до размеров кровати, но центром этого мира стал он. Она ненавидела болеть. Ненавидела быть уязвимой. А он словно нарочно выбрал этот момент, чтобы пробраться за все её баррикады. Он не спрашивал разрешения. Он просто вошёл и беззвучно, по-хозяйски, взял штурвал её жизни в свои руки. Не ради контроля — чтобы она могла выдохнуть. На неделю он стал её тихим диктатором: безжалостно выключал свет, когда она тянулась к ноутбуку, и с той же ледяной непреклонностью появлялся на пороге с едой. Лечил он её не только лекарствами, купленными втридорога (отмахиваясь от денег фразой «Считай инвестицией в наш будущий "Грэмми"», от которой у неё щипало в носу), но и чем-то несоизмеримо более опасным — заботой. Домашний рамен, от которого хотелось плакать, сладости «для настроения» и его прикосновения. Его ладони. Большие, горячие, с шершавой кожей от турников. Когда он прикасался ими к её лбу, проверяя жар, её лихорадочный мир замирал. Он словно забирал себе часть огня, часть тревоги, оставляя вместо них пустоту, которая немедленно заполнялась им. — Выздоравливай скорее, — его бархатный голос снизился до интимного шепота. — Мелкие без тебя уже с ума сходят. Хонджун, укутанная в одеяло, смотрела на него из своего кокона. И в этот момент он смотрел на неё так, будто видел впервые. Розовые, чуть припухшие от жара губы. От их беззащитного вида у него перехватило горло. А она, прикрыв глаза, бормотала что-то про биты и сэмплы, лихорадочно записывая их в блокнот. Музыка не отпускала её даже на краю беспамятства. . Он давно замечал за собой эту странную, раздражающую реакцию. В одни дни Хонджун, словно аскет, прятала себя под мешковатой одеждой. В другие — её естественная красота, точенная, как мрамор, но при этом невыразимо мягкая, становилась для него личным испытанием. Его неловкость: уроненный микрофон, запнувшийся на ровном месте шаг. Все это было её следствием. «Четыре года на сцене, — зло корил он себя, — а тебя выбивает из колеи пара сантиметров открытой кожи. Жалкий ты профессионал». Но физическое влечение было лишь вершиной айсберга. Основная масса, скрытая под водой, называлась ревностью. Она разъедала его изнутри, когда он видел, как легко Хонджун общается с Минги. Как часто и подолгу разговаривает с их главным менеджером. Их беседы были полны тёплых улыбок и тех самых деловых интонаций, которые почему-то царапали его изнутри острее, чем творческий азарт с Минги. Острее, чем имели на то право. А уж о том, что у Хонджун мог кто-то быть в самом серьёзном, пугающем смысле этого слова — Сонхва и думать не желал. Мысль об этом обжигала, и злость с ревностью мгновенно вскипали в крови, застилая глаза липкой, иррациональной пеленой. Это было глупое, собственническое чувство к женщине, которая ему не принадлежала. Он пытался анализировать, препарировать это чувство: уязвлённая гордость, инстинкт собственника, банальная мужская конкуренция. Они не были парой. Сонхва и сам пару раз входил в непродолжительные отношения — скорее, чтобы заполнить ту самую пустоту в груди, которая иногда разрасталась до размеров вселенной, или для физического удовлетворения, не больше. Это было не то чтобы несерьёзно. Нет, к каждой партнёрше он относился с уважением и нежностью, насколько это вообще было в его силах. Но всё это меркло, рассыпалось в прах в сравнении с тем, что он чувствовал к Хонджун. Ничто не шло даже близко. Поэтому любые его отношения рушились — об его собственную безынициативность, о вечную апатию, о вселенскую хандру, которая накатывала волнами и делала его чужим даже для самого себя. Он просто не видел смысла вкладываться, когда внутри зияла дыра, которую ни одна из них не могла заполнить. Логика требовала одного: отступить от Хонджун. Остепениться. Забыть о ней в романтическом плане, пока не поздно. Пока он не наломал дров и не разрушил то ценное, что у них уже было — их команду, их дружбу, их общую музыку. Но как приказать сердцу не биться? Как перестать дышать, когда она просто входит в комнату? . — Спасибо, Сонхва-я, — Хонджун облизала ложку с остатками мёда. Голос, хоть и сиплый, звучал мягко. — Ты мой спаситель. Она выглядела невинно и сладко. Светлые волосы мягкими волнами спадали до плеч. Спелые, розовые губы блестели от мёда — их так хотелось поцеловать. Сонхва, кажется, завис. Он прислонился к косяку, скрестив руки. В уголках гул пряталась улыбка. — Отдыхай хорошо, капитан и ни о чем не беспокойся. Но именно в ту ночь она, всё ещё лёжа в постели, отправила ему сообщение в KakaoTalk — то, что разрушило всю его выстроенную логику. Экран осветил её лицо, когда она набрала: Хонджун-и 😽 [23:47] Спасибо за всё. И за поцелуй в лоб тоже. Он был очарователен... Как и ты 💫 Он увидел сообщение через минуту. Лежал в темноте, уставившись в экран, и чувствовал, как сердце сначала пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. «Очарователен» — это слово теперь будет преследовать его в кошмарах и снах. Что ответить? «Я тоже тебя…» нет, рано. Слишком. Слишком всё всерьёз. А если она просто играет? Если это благодарность, не больше? Он набрал: «Тебе показалось, это был просто жест дружбы» — и тут же стёр. Потом: «Ты мне тоже очень нравишься» — засмеялся собственной глупости и снова стёр. В итоге отправил то, что было правдо — то, что вырвалось бы, будь она рядом: Сонхва [23:49] Значит, можно повторить? Когда выздоровеешь. И замер. А если она сейчас напишет: «Это была шутка»? Если испугается? Если… Телефон мягко вибрирует. Она увидела уведомление и прикусила губу. Сердце забилось быстрее, хотя, казалось, куда уж быстрее — оно и так выпрыгивало от одной мысли, что он сейчас там, в своей комнате, читает её дурацкое признание. «Можно повторить» — это же?.. Это значит, он хочет? Или просто дразнит? Она написала первое, что пришло в голову и добавила дурацкое сердечко, чтобы скрыть, как на самом деле трясутся руки. Хонджун-и 😽 [23:51] Договорились 🤍 Он смотрит на это сердечко и чувствует, как губы сами расплываются в улыбке. А потом приходит третье сообщение: Хонджун-и 😽 [23:51] Но если ты сбежишь, я тебя найду и укушу. Предупреждаю. Он тихо смеётся в подушку. Так, без громких слов, между ними что-то надломилось. Хрупкое, как первый лёд, но настоящее. И тогда он принял решение. Не о признании — о капитуляции. — Ладно, — сказал он сам себе. — Я в игре. Помолчал, будто прислушиваясь. — Но если ты сама от меня сбежишь… — голос сорвался, и он не закончил. Потому что сам не знал, что тогда будет . Через неделю после вечеринки в Джакарте Сан, самый зоркий из младших, собрал экстренный штаб. — Я всё проанализировал, — голос его дрожал от важности момента. — На съёмках Хонджун поправляла хёну воротник. Не стилистка, а она! Вчера она машинально взяла его чашку. И на репетиции они поймали взгляд друг друга трижды. Трижды, Карл! Ёсан лениво жевал печенье. — Сан, может, они просто... заботятся друг о друге? Как и все мы заботимся. — А может, мы с Чхве Саном спим вместе? — хохотнул Уён, с треском разрывая пачку чипсов. — А может, я фея и просто прячу крылья? — подыграл Юнхо, поиграв бровями. — Слишком много совпадений! — в унион воскликнули Сан и Уён. — Я веду досье, — мрачно, как следователь по особо важным делам, заключил Сан. «Досье» пополнилось «уликой» уже на следующий день: Сонхва, проходя мимо Хонджун в коридоре, автоматически, даже не глядя, одёрнул её за капюшон, притянул к себе и чмокнул в висок, шепнув что-то на ухо. Улыбка, которой она ему ответила, была настолько интимной, что Сан почувствовал себя вуайеристом. — Нет, это мог быть дружеский жест, — пытался сохранить остатки здравомыслия Чонхо. — Слишком наэлектризовано между ними, — задумчиво протянул Юнхо. — Чувствуете? — Между кем? — не понял Ёсан. — Между ними! — с пафосом закончил Уён, эффектно хрустнув чипсом для пущего драматизма. . Когда Сонхва впервые увидел Хонджун на пороге тренировочного зала, он испытал недоумение. Девушка в их группе? Это шло вразрез со всем его опытом. Женщины были зрительницами, фанатками, коллегами по эстраде, но не частью его команды, не солдатом в его окопе. Но к концу полугода стажировки все его стереотипы сгорели дотла. Вопрос «Кто она?» сменился вопросом «Что она такое?». Хонджун оказалась стихией в человеческом обличье. В ней жил раздирающий парадокс: беспощадный тиран на репетициях, выжимающий из себя и других все соки, и сияющий айдол, чувствующий зал каждой клеточкой. В ней было так много идей и устремлений. Она излучала много света и вдохновения. За ней хотелось идти. Это завораживало. «Она чертовски крута», — вынес он вердикт, и мысль об уходе исчезла навсегда. Он остался. Покорённый. — Хва-я... Её руки обвили его со спины, пальцы отодвинули наушник. Тёплое дыхание коснулось уха, и шёпот, кристально чистый, пронзил его насквозь: — Так хорошо. Я так рада, что мы вместе. Сердце, и так колотившееся от адреналина, сделало бешеный кульбит. Он всегда терялся, когда она так естественно вторгалась в его личное пространство. Это была не тревога — сладкая, головокружительная паника. Его лицо расплылось в самой искренней улыбке. Он был счастлив до невозможности. В этом энергообмене со сценой и залом рождалось волшебство. И в такие минуты ему казалось, что он может всё. Даже взлететь. Даже украсть её у всего мира. Не думая, он развернулся и прижал её к себе, чувствуя под ладонью жар её кожи и бешеный стук сердца. Или это его собственное? Неважно. Они были единым целым. И вместе, плечом к плечу, они шагнули к краю сцены, навстречу морю света. . Япония подарила им редкую передышку — два выходных между концертами. Хонджун мечтала только о сне и тишине, но Уён с Юнхо решили иначе. «Небольшая пати в честь середины тура! Зарядиться и дойти до конца!» Сопротивляться этой энергетической атаке было бесполезно. Парни притащили выпивку. Хонджун, поколебавшись, согласилась — пара бокалов лаймового соджу, не больше. Выпьют, поболтают и разойдутся. Но атмосфера сгущалась, становилась тягучей и интимной под тихую музыку. А потом его голос, низкий и вязкий, как карамель, обволок её: — Ты сегодня особенно сияешь... Ты как карамелька с этим оттенком волос. Хонджун жутко покраснела. Она хотела огрызнуться — привычно, на автомате, в своей манере: «Карамелька? У меня внутри провода, а не начинка». Но язык прилип к нёбу. Потому что он смотрел на неё так, будто она действительно была чем-то сладким. Чем-то, что хочется пробовать медленно, смакуя. «Я перец чили. Кислый лимон. Что угодно, только не карамель». Но с каждым их сближением становилось невозможно игнорировать не только сладкую тяжесть внизу живота, но и щемящий трепет в груди. Он стал её личным, разрушительным землетрясением. Они решили попробовать. Не «встречаться» официально, а просто перестали притворяться. Без объявлений и дурацких объяснений. Благо, будучи старшими, они могли позволить себе эту роскошь — скрытую от всех, кроме многозначительных ухмылок Уёна. Правда была проста и пугающа: он ей нравился. Очень. И её тело, уставшее ждать приказов разума, действовало само. Она не планировала этого. Тело просто перестало слушаться — или, наоборот, впервые за долгое время включило здравый смысл, который кричал: «Ближе. Ещё ближе». Разум запротестовал было: «Что ты делаешь? Здесь же все!» — но было уже поздно. Почти неосознанно она перекинула ноги ему на бёдра и замерла в ожидании: оттолкнёт? Сонхва не отстранился. Его пальцы лишь крепче сомкнулись на её гольфах, вырисовывая узоры, от которых по коже бежали мурашки. — Ууу, омма! Аппа! — зычный голос Уёна разрезал тишину. Его палец, словно копьё, указывал на них, прочерчивая невидимую линию их уединения. Хонджун почувствовала, как жар стыда заливает щёки. Она уткнулась лицом в грудь Сонхва, мечтая провалиться сквозь землю, ища спасения в нём. — Ну всё, определились уже между собой! — радостно взвизгнул Юнхо. Парни зашлись смехом, довольные произведённым эффектом. Но Хонджун лишь сильнее вжалась в него, и Сонхва почувствовал, как это тронуло его до глубины души — обычно неприступная, железная, сейчас она пряталась в нём, как маленькая. Его рука сама собой легла ей на затылок, прикрывая от чужих взглядов. — Уймитесь, хорошо? — бросил он беззлобно, но с той интонацией, которая ясно давала понять: всё, что происходит в этом углу, их не касается. Хонджун натянула кепку на глаза, ища спасения под козырьком. Её охватила паника. Всё было так зыбко. Никаких обещаний, никаких ярлыков. Что, если завтра он посмотрит на неё иначе? Что, если это просто алкоголь, просто усталость, просто момент? От этой мысли стало страшно. До тошноты. Потому что она не умела быть «просто женщиной». Она умела быть лидером, капитаном, «старшей». А здесь, в его руках, она теряла все свои титулы и оставалась просто... собой. Беззащитной. Но каждый раз, оказываясь так близко к Сонхва, все слова исчезали. Мысль о том, чтобы отстраниться от его тепла, казалась предательством — и его, и себя. «Если ничего не выйдет, мы хотя бы будем знать, что попробовали», — сказал он однажды. Она вспомнила, как он сказал это тогда — спокойно, почти буднично, но с какой-то обречённостью в глазах. Будто заранее готовил её к тому, что может разбиться. Будто просил разрешения попробовать и разбиться, но попробовать обязательно. Сейчас, сидя в его руках под улюлюканье младших, она вдруг поняла: она уже не «попробует». Она уже упала. Вопрос только — поймает ли он? Страшно быть слабой, беззащитной, просто женщиной. Вся её жизнь была борьбой: идти напролом, выгрызать победы, не сдаваться. Доверить кому-то своё сердце? Открыть самое больное? Это страшнее любого провала на сцене. Однако, доспехи, которые должны были защищать, но на самом деле душили. И только его большое, невероятно терпеливое сердце смогло растопить этот лёд. С ним страх не исчез. Он никуда не делся — этот липкий ужас перед собственной уязвимостью. Но рядом с ним появилось новое, щемящее чувство — право быть просто собой. Без доспехов. Право падать, зная, что поймают. И это отразилось во всём. Их песни зазвучали иначе — глубже, объёмнее, словно в них добавилась ещё одна струна. Клипы заиграли новыми красками, которые раньше были ей недоступны. А она… она расцвела. Изнутри. Назло всем своим страхам. Назло голосу в голове, который твердил: «Ты всё испортишь, ты сломаешься, ты не создана для этого». Она создана. Для него. Для себя. Для этой новой, пугающей и прекрасной версии себя, которую он в ней открыл. . — И вообще... мы о-очень рады за вас, хён! Нуна! Правда! — Сан, изрядно захмелевший, говорил, с трудом ворочая языком. Его щёки пылали детским румянцем, а в глазах плескалось чистое счастье. Хонджун, выглянув из-за плеча Сонхва, почувствовала, как её сердце оттаивает. Сан был невероятно милым — с глубокими ямочками и лицом цвета спелой клубники. Ей захотелось притянуть его к себе и ущипнуть за эти щёки, но тело не слушалось — оно было слишком занято, прижимаясь к Сонхва. — Ладно, я пойду, а то мы заседелись, — спокойно сказал Чонхо, единственный почти трезвый. Для него эта новость не была сюрпризом. Однажды утром он случайно стал свидетелем их тихой близости и просто принял это как данность — без осуждения, без восторга, просто как факт их общей жизни. Постепенно все разошлись. Годы изнурительных тренировок давали о себе знать, выигрывая битву у желания тусоваться до утра. Когда дверь за последним из младших тихо закрылась, в комнате повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает только поздно ночью — когда город за окном замирает, а всё невысказанное выползает наружу. Хонджун повернулась к Сонхва. В полумраке его глаза блестели — уставшие, но счастливые, с целыми мириадами звёзд, которые, кажется, светили только для неё одной. Только для неё. Боже, какой же он красивый. Но в груди тут же кольнуло знакомое, привычное: «Ты этого не заслуживаешь. Ты недостойна таких глаз, такого тепла, такого человека». Она так и не научилась принимать это молчаливое обожание. Слишком долго она была одна. Слишком долго её ценность измерялась не тем, какая она есть, а тем, сколько она выдаёт результата. — Я... Пожалуй, тоже... — начала она, и голос её дрогнул, заставив его сердце болезненно сжаться в груди. — Не хочешь... вместе переночевать? — выдохнул Сонхва, перебивая её неловкость своей. Слова дались ему с труду — он будто перешагивал через собственную гордость, через страх быть навязчивым, через боязнь услышать «нет». — Не подумай ничего. Просто сон. В его предложении не было игры. Только голая, чистая потребность — быть рядом. Уснуть и проснуться, чувствуя её тепло, её дыхание, её существование рядом. Хонджун моргнула, и в её влажных глазах мелькнуло удивление, сразу же сменившееся чем-то тёплым и бесконечно нежным. — Конечно, — выдохнула она, и в её улыбке было столько света, что могло бы растопить полярные льды. Но тут же смущение схлынуло, заставив её потупиться. — Ой. То есть... Эм... Если ты не против. Сонхва был очарователен в эту минуту. Таким тёплым, таким настоящим он пах домом — тем самым домом, которого она была лишена с того самого момента, как покинула родные стены в четырнадцать лет. Имбирным печеньем, которое пекла бабушка. Мёдом, который собирал дед. Солнцем, которое в её детстве светило как-то иначе — ярче, щедрее. Он протянул руку и взял её маленькую ладонь в свою большую. И повёл за собой — не в её номер, а в свой. Туда, где этой ночью они оба могли наконец спрятаться от всего мира. Хотя бы до рассвета. И когда дверь номера закрылась за их спинами, отрезая их от коридора, от чужих глаз, от всего мира, она позволила себе выдохнуть. — Хва... — прошептала она, прижимаясь к его груди, обнимая за тонкую изящную талию, — Я так боюсь, что это сон. Он обнял её крепче, уткнувшись носом в макушку. — Даже если это сон, — его голос вибрировал где-то над ней, глубокий и успокаивающий, — это самый дорогой сон в моей жизни. Хонджун-а, ты мне правда очень дорога, моему сердцу, моей душе. В этой тесной гостиничной комнате, за тысячи километров от дома, они наконец нашли его друг в друге. И когда дверь номера закрылась за их спинами, отрезая их от коридора, от чужих глаз, от всего мира, она позволила себе выдохнуть. — Хва... — прошептала она, прижимаясь к его груди, обнимая за тонкую изящную талию. — Я так боюсь, что это сон. Он обнял её крепче, уткнувшись носом в макушку. — Даже если это сон, — его голос вибрировал где-то над ней, глубокий и успокаивающий, — это самый дорогой сон в моей жизни. Хонджун-а, ты мне правда очень дорога. Моему сердцу. Моей душе. Она замерла. Эти слова — не «нравишься», не «симпатична», а именно дорога. Так говорят о чём-то бесценном. О том, что нельзя заменить, нельзя купить, нельзя получить в ритме даже самого гениального бита. — Ты даже не представляешь, — она подняла голову, встречаясь с ним взглядом, — как давно я не слышала таких слов. Не как к лидеру, не как к коллеге, не как к... функции. А просто так. — Для меня ты никогда не была функцией, — его ладонь легла ей на щеку, большой палец невесомо провёл по скуле. — Ты была... испытанием. Сначала. А теперь ты — ответ. — На что? — выдохнула она почти неслышно. — На все вопросы, которые я себе задавал. Зачем я встаю по утрам. Почему моё сердце всё ещё бьётся после четырёх лет ада. Зачем мне просыпаться в этом мире. У неё защипало в глазах. Снова. Сколько слёз она уже выплакала за эти дни? Она думала, что иссякла, но нет — они приходили снова, потому что он открывал в ней те двери, которые она считала запертыми навечно. — Я не умею быть мягкой, — прошептала она виновато, утыкаясь лбом в его ключицу. — Я не умею быть... женщиной. Не умею принимать заботу. Я только отдавать умею — до истощения, до самого дна. — Тш-ш-ш, — он покачал головой, хотя она не могла этого видеть. — Ты не обязана уметь. Просто будь. Я научусь принимать тебя любой. Жёсткой. Уставшей. Разбитой. Собранной. Любой. — Это слишком сложно, — всхлипнула она. — Со мной слишком сложно. — С тобой — единственно возможный для меня путь. Эти слова упали в неё, как камень в воду, расходясь кругами где-то глубоко внутри. Она подняла голову и посмотрела на него. На его глаза — тёмные, влажные, в которых плескалось столько нежности, что хватило бы затопить весь этот гостиничный номер, весь этаж, весь город. И тогда что-то щёлкнуло. Не разум — потому что разум всё ещё орал: «Осторожно! Не сближайся! Он увидит! Он поймёт, какая ты на самом деле — колючая, неудобная, сломанная!» Не инстинкт самосохранения — потому что он уже давно молчал в её присутствии. Щёлкнуло что-то другое. То, что было заперто так глубоко, что она и забыла о его существовании. Сердце? Душа? То место, где живёт ребёнок, который когда-то верил, что можно просто быть любимой. Просто так. Без заслуг. Без достижений. Без выжженных дотла нервов. Этот ребёнок в ней потянулся к нему. Хонджун привстала на носочки. Движение было таким естественным, что она осознала его, только когда между их лицами остались сантиметры. Воздух в этом пространстве вдруг стал плотным, тягучим, как мёд. Она видела его глаза — как расширились зрачки, как дрогнули ресницы, как он замер, боясь спугнуть. Она видела, как его губы приоткрылись — то ли чтобы что-то сказать, то ли чтобы вдохнуть, то ли в безмолвном приглашении. И она перестала думать. Она коснулась его губ. Это длилось, может быть, секунду. Может, вечность. Его губы были тёплыми. Мягкими. Чуть шершавыми — наверное, от жары в зале, от микрофона, от бесконечных репетиций. Они отдавали соджу — тем самым, который они пили час назад чуть сладковатым. И ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только он. Она хотела отстраниться — проверить, не ошиблась ли, не перешла ли черту, не разрушила ли всё этим безумным порывом. Но он не дал. Его рука, всё ещё лежащая на её щеке, чуть сместилась, пальцы скользнули в волосы на затылке, придерживая, не давая отстраниться. Не жёстко — бережно, но настойчиво. Как будто он говорил: «Нет, теперь ты никуда не денешься. Я тебя держу». Вторая рука легла на талию — туда, где ткань футболки натянулась от её движения. Сквозь тонкий хлопок она чувствовала жар его ладони. Такой контраст: его пальцы — нежные, поглаживающие, и одновременно крепкие, уверенные, притягивающие её ближе, стирающие последние миллиметры сомнений. Он ответил. Не сразу — сначала была пауза, будто он проверял, реально ли это, не сон ли, не галлюцинация ли уставшего мозга. А потом — выдох, тёплый, чуть дрожащий, прямо в её губы, и ответное движение. Его поцелуй был таким же, как он сам. Тихим. Глубоким. Терпеливым. Он не торопился. Он изучал — кончиком языка провёл по линии её губ, пробуя на вкус, запоминая. Соль от слёз, которые ещё не высохли на щеках. Сладость от чая, который она пила вечером. Горечь от усталости, которая въелась в каждую клетку тела. Он целовал её так, будто у них была вся ночь. Будто за дверью не ждал завтрашний перелёт, не ждали концерты, не ждала толпа, которая требовала их целиком, без остатка. Будто существовали только они двое — и эта комната, и этот миг. У Хонджун подкосились колени. Буквально. Мышцы, которые держали её на сцене часами, которые не дрожали даже после самых изнурительных танцев, вдруг превратились в воду. Она бы осела на пол, если бы он не держал — рука на талии, сильная, надёжная, приняла вес её тела, прижимая к себе ещё крепче. Она застонала тихо, почти беззвучно, в его губы. Не от страсти, а от облегчения. От того, что можно наконец перестать держать спину прямо. От того, что можно упасть, и тебя поймают. Он услышал. Понял. Потому что его поцелуй стал мягче. Нежнее. Теперь это было не исследование, не изучение — утешение. Он гладил её губы своими, будто говорил: «Я здесь. Я держу. Ты в безопасности». Она не знала, сколько это длилось. Время исчезло — растворилось в тепле его тела, в запахе его кожи, в биении его сердца, которое она чувствовала грудью сквозь две футболки. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Возбуждение приятно тлело в камине их тел — мягкое, глубокое тепло, которое не обжигало, а согревало изнутри, разливаясь по венам тягучей истомой. Его лоб прижался к её лбу. Глаза закрыты. Ресницы дрожат. Губы — припухшие, влажные, чуть приоткрытые — всё ещё близко, опасно близко. — Прости, если... — выдохнула она, и голос её дрожал так же сильно, как колени пару минут назад. — Я очень давно ни с кем не целовалась. Смущение залило щёки жаром. Сказать такое — признаться в этой нелепой, неуклюжей правде — было страшнее, чем прыгнуть в толпу со сцены. Она боялась увидеть в его глазах насмешку. Или, что хуже, жалость. Но он только сильнее прижался лбом к её лбу. — Теперь это точно не сон, — выдохнул он. Голос сел, охрип, сорвался на последнем слове. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали. И слёзы — дурацкие, бесконечные слёзы — снова покатились по щекам. — Точно. Он открыл глаза. Посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда ёкало сердце. Тёплой. Хитрой. Счастливой. — Ты плачешь, — прошептал он, стирая слёзы большими пальцами. — Я всегда плачу, когда... — она всхлипнула и не договорила. — Когда что? — Когда мне дают то, чего я не ждала. Он замер. А потом поцеловал её снова — в уголок губ, в нос, в мокрую щёку, в закрытое веко. — Привыкай, — прошептал он куда-то в её висок. — Теперь это будет часто. Она рассмеялась сквозь слёзы — и это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал.