Дом, что пахнет теплом и выпечкой

      От него всегда пахло чем-то сладким. Не навязчиво, а мягко и приятно, как далекое воспоминание о детстве. Это мог быть аромат свежей выпечки, щедро сдобренной ванилью, или терпкий шлейф пряностей, или же нежный, сливочный запах топленого молока с сиропом, которое так часто на ночь готовила ему мама в детстве.       Этот шлейф из запахов был его невидимым отпечатком, его эхом, которое медленно растекалось под кожей томным теплом и тихой нежностью. Можно было даже не находиться с ним в одной комнате — достаточно было просто быть в одном доме, чтобы чувствовать это уютное присутствие.       Он часто готовил что-то, на полном серьезе атакуя кухню и с лукавой улыбкой запрещая кому-либо переступать ее порог до полной готовности блюда. Он не хотел, чтобы кто-либо видел тот творческий бардак, что царил в процессе его кулинарных шедевров.       Но Хенджин видел.       Он всегда подглядывал в узкую щель между дверью и косяком, затаив дыхание, наблюдая за этим священнодействием.       У него были волосы цвета первого, самого чистого снега, но отливавшие на свету теплым медовым оттенком, словно в них застряли последние лучи уходящего дня. Его лицо было усыпано веснушками, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по нему золотистые песчинки. Пухлые, очаровательные щечки и огромные глаза цвета жидкого меда — глядя в них, казалось, можно было утонуть в их глубине.       Он был живым воплощением слова «солнце», и от него исходило такое же яркое, согревающее душу сияние. Он казался маленьким и хрупким, даже при том, что был старше Хенджина. Возможно, именно поэтому, когда ситуация требовала серьезности, он вмиг преображался, и в его хрупкой фигурке проступала стальная решимость и безоговорочная ответственность.       За ним хотелось тянуться, как растение тянется к свету.       На него хотелось равняться во всем.       С ним хотелось быть рядом всегда, ведь он был олицетворением безопасной гавани в бушующем океане мира.       Возле него дыхание выравнивалось, а сердце успокаивалось, и казалось, что никакая беда не сможет до тебя дотянуться.       Но так было лишь до поры до времени.

***

      Хван Хенджин потерял семью, когда ему было двенадцать. Глупая, жестокая случайность, автокатастрофа, вырвавшая с корнем всю его прежнюю жизнь. В одно мгновение он остался абсолютно один, как заблудившийся корабль в безбрежном море. Не осталось ни близких, ни дальних родственников, за исключением дяди, которого так и не смогли разыскать. Тот давно пропал из виду, погрязнув в азартных играх и выпивке; вероятно, его постигла незавидная участь, да и никто бы не доверил ему опеку над ребенком.       Лучшая подруга его мамы, Ли Харин, женщина-бета с бездонно добрым сердцем, слишком чистым для этого жестокого мира, забрала Хенджина к себе. Оформление усыновления грозило затянуться на месяцы, ведь они не были кровными родственниками, но работники социальной службы пошли им навстречу, стараясь сгладить стресс мальчика. Хотя, куда уж больше — дно жизни уже было достигнуто.       Дом семьи Ли не был для Хенджина незнакомым местом. Он бывал здесь и раньше, был слегка знаком с милым светловолосым Ёнбоком. Они даже пару раз играли вместе во дворе, но друзьями их назвать было трудно. Все-таки Ли был на три года старше, и, казалось, не видел особого интереса в общении с младшим Хваном.       По крайней мере, так это виделось самому Хенджину.       Теперь же им предстояло жить под одной крышей. Делить один обеденный стол, вместе коротать вечера за просмотром фильмов на большом белом кожаном диване в гостиной, вместе ходить по магазинам. Они стали его новой семьей, хоть поначалу это осознание давалось с трудом, вызывая в груди странную, щемящую боль. И по правде говоря, тяжело было всем без исключения.       Хенджин проводил долгие часы в кабинете психолога, его новые родители окружали его заботой и старались полюбить как родного, а Феликс — так его звали все, кроме самых близких — искренне заботился о нем, как о младшем брате. Помогал с домашними заданиями, играл в компьютерные игры, готовил для него что-нибудь вкусненькое.       И последнее, к слову, сыграло в этой истории едва ли не ключевую роль. Хван подглядывал, как Ли, вооружившись лопаткой и нацепив мамин смешной фартук, колдует у плиты, и его сердце сжималось от щемящего, сладкого трепета.       В эти моменты он чувствовал, что он здесь не просто так. Что он нужен. Несмотря на то, что глубоко внутри все еще ощущал себя чужим.       Хван не мог забыть и другой истории, когда в школе над ним смеялась кучка болванов, загнав его в угол. Он не мог дать сдачи, парализованный обидой и шоком от той жестокости, что лилась на него из их уст.       «Сиротка», «одиночка», «бездомыш».       Хенджин и не подозревал, что дети могут быть настолько злыми. Он стоял, опустив голову, готовый провалиться сквозь землю, но вдруг, словно из ниоткуда, возник его новоявленный старший брат и встал между ним и обидчиками, прикрыв его своей спиной.       Он не кричал, не размахивал кулаками. Он лишь бросил на них один единственный взгляд — холодный, обжигающий, полный безмолвного презрения, — и уже обидчики заерзали в смущении. Хенджин не помнил, что именно говорил тогда Феликс; слова доносились до него сквозь густой туман стыда и обиды. Однако после его тихой, но твердой речи каждый из тех подростков извинился, а один даже разрыдался.       Феликс всегда был таким — он умел направлять людей на путь истинный без единого крика. Он обладал удивительным даром — рождать лучи света даже в самой беспросветной, промозглой тьме.       Однако время шло. Хенджин взрослел, а вместе с ним — и его брат. Годы тянулись, как густой мёд, и, казалось, ничто не меняется — но вдруг однажды всё сдвинулось с места.       Когда Ёнбоку исполнилось восемнадцать, Хенджину было всего пятнадцать. Вроде бы всего три года разницы, но именно в эти три года уместилась целая пропасть.       Когда у Ли проявился второй пол и он узнал, что является омегой, Хван был ещё слишком далёк от этого — словно стоял на берегу и наблюдал, как волна взросления накрывает брата, но до него самого ещё не дотягивается.       В тот день, когда Феликс вернулся домой — сияющий, почти светящийся, с коробкой торта в руках и праздничными угощениями, когда родители суетились вокруг, радуясь за него, — Хенджин не смог разделить их восторг. Его будто придавило чем-то тяжёлым и невидимым. Он не понимал, что с ним происходит, не мог подобрать даже слова для этих странных, горьких эмоций. Просто поднялся наверх, в свою комнату, запер дверь и больше не выходил.       Родители стучали, спрашивали, пытались понять — но в ответ была лишь тишина. В конце концов, они оставили его одного, решив, что ему нужно время. И только поздно вечером, когда дом уже почти погрузился в сон, к его двери подошёл Феликс.       – Я буду сидеть здесь, пока ты не откроешь, — тихо сказал он из-за двери.       Прошёл час. И когда Хенджин всё-таки приоткрыл дверь, узкая полоска света из его комнаты выхватила из темноты фигуру Ли. Он действительно сидел там, под дверью — неподвижно, без телефона, без книги. Просто ждал. Его глаза были усталыми, но когда он увидел приоткрытую дверь, на губах появилась привычная, тёплая улыбка. Та самая — спокойная, без слов, в которой всегда было столько уверенности и нежности.       Хенджин тогда заплакал.       Он не плакал, когда его дразнили в школе. Не плакал, когда пришлось собирать вещи и переезжать в другой дом. Плакал лишь один раз на похоронах — и теперь вдруг не смог сдержаться.       Они сидели на его узкой кровати, прижавшись спинами к стене. Воздух был тяжёлым, пропитанным слезами и дыханием. Ли обнял его — крепко, но осторожно, как будто боялся ранить. Его ладонь мягко скользила по густым, чёрным, как смоль, волосам.       – Всё в порядке, Джинни. Я понимаю, — шептал он, и голос его был тёплым, как одеяло в зимнюю ночь.       Но Хенджин не был уверен, что тот действительно понимает.       Он и сам не понимал.       – Я… просто боюсь, что однажды ты уйдёшь, — прошептал он, всхлипывая, спустя долгие десять минут тишины. – Когда найдёшь своего альфу и всё такое…       Ли чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде было столько нежности, что от него снова хотелось плакать. Он склонился и коснулся губами его лба — едва-едва, как будто боялся нарушить что-то хрупкое, невидимое.       – Я ни за что тебя не брошу, — сказал он мягко. – И никуда не исчезну. Кто же тогда будет делать тебе блинчики на завтрак?       Хенджин тогда улыбнулся сквозь слёзы — и поверил. Только наполовину.       Его тревога не исчезла. Она притаилась где-то глубоко внутри, растянулась тонкой нитью, которая с каждым днём натягивалась всё сильнее. Он пытался понять, откуда это — эти чувства, это беспокойство, эта зависимость. Говорил об этом на сессиях с психологом, и вместе они решили, что он просто слишком привязан к Ли, как к брату. Мол, всё пройдёт, стоит лишь подрасти.       Но время шло, а ничего не проходило. Наоборот — становилось только хуже.       Ему было семнадцать, когда Феликс уже учился в колледже. Ёнбок окончил школу с отличными оценками, поступил на бюджет — на кулинарное направление, о котором мечтал с детства. И Хенджин радовался за него искренне.       Ему казалось, что именно кухня — место, где Феликс будет по-настоящему счастлив. Он всегда любил смотреть, как тот готовит: сосредоточенно, с прищуром, чуть прикусывая губу, будто волшебник, создающий чудо из простых вещей.       Иногда Хенджин позволял себе мечтать. Представлял, как сам поступит на менеджмент или управление бизнесом, и однажды они вдвоём откроют небольшое кафе где-нибудь на тихой улочке, с окнами в пол и запахом свежей выпечки по утрам. Он бы занимался делами, а Феликс — готовкой. Они бы смеялись, спорили, сидели допоздна, считая выручку и пробуя новые рецепты.       Только они вдвоём.       Но однажды эта мечта рухнула — мгновенно и громко, будто стекло под молотком.       Феликс привёл домой альфу.       Высокого, крепкого парня с широкими плечами, отчётливыми мышцами и спокойной уверенностью в каждом движении. Его звали Чан. Кажется, они познакомились в колледже. Ликс привёл его, чтобы познакомить с семьёй и заодно рассказать, что они пойдут вместе на зимний бал.       Вечер тянулся мучительно. Хенджин сидел за столом, не отрывая взгляда от Чана, и тот взгляд был колючим, холодным — кошачьим. Каждый смех, каждая случайная улыбка, которую Феликс бросал новому парню, будто обжигала изнутри. И когда ужин наконец закончился, Хенджин не выдержал. Он схватил куртку, выскочил из дома, сел на велосипед и поехал куда глаза глядят.       Он не знал, куда направляется. Просто крутил педали, пока холодный ветер не свистел в ушах, а слёзы не размывали дорогу перед глазами. Ему было тесно в собственном теле, больно от того, что не мог понять самого себя. Раньше он просто бы закрылся в комнате и поплакал. Но сейчас внутри что-то сорвалось, и хотелось сделать глупость — хоть что-то, чтобы Феликсу стало так же больно, как и ему. Если ему вообще не всё равно.       Наконец, выдохшись, он оказался в каком-то забытом парке. Ржавые качели скрипели от ветра, вокруг пахло влажной листвой и сыростью. Бросив велосипед, он опустился на одну из качелей, уткнувшись взглядом в землю.       – Сигарету будешь? — вдруг раздалось рядом.       Хенджин поднял голову. Перед ним стоял парень — примерно его ровесник, но выглядел чуть старше. Невысокий, с каштановыми волосами, падающими на лоб, и круглым лицом, из-за чего он казался почти детским, хоть и прятался в огромной кожаной куртке.       – Давай, — тихо сказал Хенджин, принимая сигарету.       Он никогда раньше не курил. Был примерным сыном: хорошо учился, не спорил с родителями, держался подальше от неприятностей. Но сейчас внутри горело всё, и казалось, что дым хотя бы на миг притупит боль.       – Джисон, — коротко бросил парень, прикуривая.       – Хенджин.       Они сидели молча. Скрип качелей, редкие звуки лягушек у пруда, тихое потрескивание сигареты — всё смешалось в вязкую, почти уютную тишину.       – Разбитое сердце? — спросил Джисон, не глядя.       Хенджин чуть замер, будто не сразу понял вопрос. Потом выдохнул:       – Угу. Наверное… да.       Только теперь до него по-настоящему дошло — он влюблён в своего сводного брата. Это звучало неправильно, больно, ужасно.       – Понимаю, — спокойно ответил Джисон, выдыхая дым. – У меня так же.       И снова — тишина. Они курили, не задавая больше вопросов, пока ночной парк не озарился светом фар. Машина остановилась почти у самого ограждения, и Хенджин вздрогнул, услышав хлопок двери. Через секунду в свете фар показался Феликс — без куртки, в одной тонкой футболке, в которой он был за ужином. Щёки розовые от холода, дыхание сбивчивое.       – Хенджин! — крикнул он, делая несколько шагов вперёд. – Ты здесь?       Ёнбок почти никогда не звал его по имени. Только «Джинни», «Джи», иногда «Хенни» — но не «Хенджин». Это означало, что он зол.       Хван поднялся с качелей. Джисон лишь молча кивнул ему и снова прикурил. Хенджин поднял велосипед и медленно пошёл навстречу брату.       – Хенджин, господи, — голос Феликса дрожал, он почти задыхался. – Что ты творишь?       Хенджин не смотрел на него, пока не услышал знакомое всхлипывание. Тогда всё-таки поднял взгляд — и замер. Феликс плакал. Не навзрыд, не отчаянно — а тихо. Крупные, тяжёлые слёзы катились по его щекам, словно стеклянные капли.       – Зачем ты это сделал? Почему убежал ночью? — голос Ликса дрогнул. – Мы объехали весь район, я с ума схожу! А если бы с тобой что-то случилось?!       Он хотел что-то ответить ему, но язык словно не слушался. В голове билась лишь одна мысль: они теперь одного роста. Когда это произошло?       Он открыл рот — и вместо извинения сорвалось глупое:       – Где твой бойфренд?       Феликс моргнул.       – Что? Ты про Чана? Он в машине… мы вместе тебя искали.       Эти слова будто ударили. Никакого облегчения, никакой радости. Только боль — густая, вязкая, режущая.       – Замечательно, — холодно бросил он. – Вы нашли. Можете ехать домой. Я догоню вас на велосипеде.       Он чувствовал, как внутри всё кипит — обида, ревность, злость. Она гудела в ушах, мешала дышать.       – Джинни, почему ты так говоришь? — голос Феликса сорвался. – Я что-то сделал не так? Мы все переживали! Поехали домой, пожалуйста, там поговорим…       В этот момент от машины отделилась тень — Чан. Он подошёл, накинул Феликсу на плечи свою куртку. И тогда Хенджин почувствовал запах. Тёплый, сладковатый аромат Феликса, который он знал с детства, теперь был смешан с чем-то другим — чужим, резким, мужским. С хвоей и мятой.       Это было невыносимо. Его мир рушился прямо перед глазами.       – Я сказал, я догоню, — процедил он сквозь зубы. – Не надо было вообще меня искать.       Он запрыгнул на велосипед, почти сломя голову рванул вперёд. За спиной слышал крик Феликса — дрожащий, беспомощный. Но не обернулся. Холодный воздух хлестал по лицу, по глазам. Всё слилось в одно — дорога, ночь, слёзы и боль.       Та боль, от которой не убежишь.       После того случая Хван не говорил с братом.       Той ночью он вернулся домой первым — промокший от холодного ветра, выжатый словно тряпка. Он молча поднялся к себе, закрыл дверь и почти сразу лёг, даже не включая свет. Комната пахла сыростью, и этот запах, вперемешку с болью и усталостью, будто пропитал всё внутри.       Следующие дни он жил на автомате. Утром — учеба, днём — тренировки, вечером — тихие шаги мимо кухни, чтобы не встретиться с ним взглядом. Он словно избегал Феликса на уровне инстинкта, будто от прикосновения или даже мимолётного взгляда всё могло снова разорваться внутри.       Ему было стыдно.       Больно было вспоминать глаза Ёнбока — блестящие от слёз, дрожащие руки, сжимавшие воздух в беспомощной попытке дотянуться до него. Хенджин тогда видел, насколько брат волновался, насколько искренне переживал, а сам повёл себя как ребёнок… как дурак.       Родители, конечно, не могли не заметить его перемен. Они беспокоились — слишком замкнут, слишком резок, не похож на себя. И вскоре отвезли его к доктору.       Вердикт был прост, почти сух: вторичный пол Хенджина проявился раньше положенного срока. Причина — стресс, эмоциональное потрясение.       Он оказался альфой.       Мистер и миссис Ли, услышав это, обрадовались — хоть и с долей тревоги. Воспитывать альфу непросто: горячий темперамент, упрямство, иногда вспышки агрессии. Но их мальчик всегда был спокойным, рассудительным — они верили, что всё будет хорошо. Правда, последние события уже намекали, что не всё так просто.       Когда они вернулись домой, в воздухе пахло шоколадом и свежей выпечкой.       Феликс встретил их на пороге, как всегда — с улыбкой. Тёплой, солнечной, будто ничего не произошло. Сказал, что приготовил ужин и даже брауни на десерт — мол, надо же как-то отметить такую новость.       Хенджин поначалу даже почувствовал облегчение: может, всё действительно возвращается на круги своя? Но стоило им встретиться взглядами, как он понял — нет. В глазах Феликса мелькало что-то странное. Необъяснимая тень — то ли смущение, то ли обида, то ли просто растерянность перед новой реальностью.       После ужина родители довольно быстро ушли спать, оставив на столе наполовину пустую бутылку вина и тарелки с крошками от брауни.       Хенджин тоже собирался подняться в комнату, но что-то остановило его. Наверное, привычка — или просто желание хоть как-то сгладить неловкость. Он остался, чтобы помочь убрать со стола.       Поначалу их окружала тишина. Только звон посуды, да тихое журчание воды из-под крана.       А потом он решился.       – Хён… прости меня, — выдохнул Хенджин, глядя в пол и протягивая брату последнюю тарелку. – Я повёл себя слишком… импульсивно.       Феликс чуть повернулся к нему, улыбнулся — по-доброму, как всегда.       – Всё в порядке, Джинни. Не переживай. Только, пожалуйста, больше так не делай, ладно?       – Угу… — кивнул он. – Это… не будет проблемой для нас? Я имею в виду… то, что я альфа.       Феликс, кажется, едва заметно вздрогнул. Но почти сразу его привычная улыбка вернулась — мягкая, ослепительно тёплая.       – Конечно нет, пабо, — он рассмеялся. – Как это вообще может повлиять?       – А Чан?.. У тебя с ним… серьёзно? — спросил Хенджин и тут же пожалел. Слова вырвались сами, как шипение пара из трещины.       – Не знаю, — ответил тот после паузы. Сел на край барной стойки, медленно вытирая руки полотенцем. – Сложно сказать. Он тебе не понравился, да?       – Не совсем… Я просто… — Хенджин осёкся. Чуть не сказал «не хочу тебя терять». Такие вещи нельзя бросать легкомысленно.       Но, кажется, Феликс и так всё понял.       Он снова улыбнулся — той своей, широкой и немного упрямой улыбкой.       – Я всё ещё никуда не исчезну. Никогда, — сказал он тихо. – Обещаю тебе, Джинни.       Он вытер руку, подошёл ближе и, как раньше, потрепал Хенджина по волосам. Его ладонь была тёплой, пахла тестом и шоколадом.       – Я тебя очень люблю. Ты всегда будешь для меня на первом месте.       Что-то внутри Хенджина сжалось, будто сердце на миг перестало биться. Воздух стал тяжелее, дыхание сбилось. Он понимал, что для Феликса это — просто братская нежность, забота. Но всё равно от этих слов становилось тепло и больно одновременно.       – И я… очень люблю тебя, хён, — прошептал он, едва слышно.       Со временем Хенджин смирился с двумя вещами.       Первое — он действительно был влюблён в Феликса. И это чувство давно перестало быть просто братским.       Второе — существование Чана.       Тот альфа теперь часто бывал у них дома: помогал Феликсу с учёбой, ужинал с ними, смеялся за одним столом. Иногда оставался допоздна. А однажды — остался на ночь.       Как бы Хенджин ни уговаривал себя не вмешиваться, не думать, не слушать — всё было напрасно. Он стоял за дверью комнаты Феликса, едва дыша, чувствуя, как сжимается грудь.       И когда до него донеслись приглушённые, мягкие, почти сладкие стоны — знакомые, принадлежащие Ёнбоку — он поспешно отступил.       Отбежал прочь, словно от огня.       До самого утра он не смог сомкнуть глаз. Не потому что ревновал, хотя и это в том числе, а потому что эти звуки — тихие, рваные, полные тепла — эхом отозвались где-то глубоко внутри, заставив кровь закипеть и сердце биться так, будто оно хочет вырваться наружу. На протяжении почти всей ночи он пытался справиться с накрывающим его возбуждением, но все было бесполезно.       Утром он ушёл из дома ещё до рассвета. Вернулся поздно, когда все уже легли спать — лишь бы не видеть, не говорить, не притворяться.       Ему было неловко. И бесконечно стыдно.       Его собственный выпускной приближался с каждым днём.       Школьные коридоры, когда-то наполненные шумом, теперь казались пустыми — стены будто эхом отдавали шаги, и каждый день был пропитан лёгким, горьковатым ожиданием конца. Хенджин всё чаще ловил себя на том, что смотрит не вперёд, а назад — на годы, что пролетели слишком быстро.       Он уже потихоньку готовился к поступлению — в тот же колледж, где учился Феликс. Не потому что хотел быть рядом. Нет. Просто именно там было направление, которое он давно выбрал для себя — управление бизнесом.       Альфа всё ещё хранил в сердце ту давнюю мечту: открыть с братом маленькое кафе, где по утрам пахнет кофе и корицей, а вечерами звучит тихая музыка и за окнами падает дождь. И если судьба не сложится так, как он надеялся, — что ж, он всё равно откроет что-то своё. Для себя. Для того мальчишки, что когда-то мечтал стоять рядом с Феликсом за стойкой, смеяться и спорить, кто лучше жарит блинчики.       День выпускного выдался тёплым, но тревожным.       Когда Хенджин стоял на сцене, в строгом чёрном костюме и с лентой выпускника, свет прожекторов резал глаза, а где-то внизу, за рядами учеников и гостей, колыхалась разноцветная толпа. Он пытался выцепить среди лиц тех, кто был ему дорог. Родителей он заметил почти сразу — они махали ему руками, сияли от гордости.       А вот Феликса нигде не было.       После церемонии он сразу направился к миссис и мистеру Ли.       – А где Ликси-хён? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       Родители переглянулись. Мама первой заговорила — мягко, осторожно, положив ладонь ему на плечо.       – Милый… он не смог прийти. У него началась первая течка. Ему сейчас тяжело, поэтому он остался дома.       Слова ударили неожиданно — будто кто-то открыл окно и впустил холодный воздух. Хенджин остолбенел, не зная, что ответить. Он никогда не сталкивался с этим лично, но читал — да и Джисон, его новый друг, рассказывал.       После той ночи на площадке с сигаретами они стали близки: учились в одной школе, часто болтали, гуляли. Джисон оказался омегой — спокойным, весёлым, с открытой улыбкой. Но Хенджина к нему не тянуло совсем. Они были просто друзья.       – Но… ему не нужна помощь? — вырвалось у него.       Родители переглянулись снова, и на щеках матери проступил лёгкий румянец.       – Вероятно, к нему заедет Чанни, милый, — она улыбнулась натянуто. – Мы с отцом поедем после праздника за город, так что не переживай. Всё под контролем. Ёнбок очень просил передать, что ему жаль.       Но Хенджин уже не слушал.       В его голове гулко стучало только одно: «К нему заедет Чанни».       Оставшаяся часть выпускного прошла словно в тумане. Музыка, смех, вспышки камер, звон бокалов — всё смешалось в гулкую кашу. Молодой альфа пил, курил, смеялся не к месту, старался заглушить мысли и боль, кружащиеся в голове.       Джисон подшучивал, подталкивал его танцевать, и в какой-то момент Хенджин даже заметил симпатичного омегу в углу зала. Тот смотрел на него, улыбаясь робко, и в груди на миг шевельнулось что-то вроде любопытства.       Когда заиграла тихая мелодия медленного танца, он уже собирался подойти — просто чтобы хоть на время забыться.       Но вдруг телефон в кармане завибрировал.       Имя на экране будто отрезвило его.       «Ёнбок».       Он нажал на ответ, и в ухо ворвался знакомый, немного хрипловатый голос:       – Джинни, привет. Не отвлекаю?       – Н-нет, всё в порядке, — поспешно ответил он, чувствуя, как сердце предательски колотится.       – Я просто хотел ещё раз извиниться, — тихо сказал Феликс. – Что не смог быть с тобой сегодня. Знаю, как это важно для тебя…       Голос его звучал глухо, устало. В нём была слабость, будто каждое слово давалось с усилием. Хенджину показалось, что он вот-вот заплачет, и от этого самому стало не по себе.       – Не бери в голову, хён. Главное — ты сам как? — Он замялся, сжав телефон в ладони. – Чан приехал? Всё хорошо?       На том конце повисла тишина.       Она длилась секунду, две… потом целую вечность.       – Нет, — наконец прозвучал ответ. – Мы расстались.       Мир будто качнулся. Хенджин чуть не выронил телефон.       – Что?.. — голос его сорвался. – Но почему?       – Это долгая история, Джинни, — в трубке послышалось лёгкое, натянутое дыхание, а затем — тихая улыбка. Та самая, что всегда успокаивала. – Просто... отдохни, как следует, ладно? Живи в моменте, здесь и сейчас. Такой вечер бывает только раз в жизни.       Он хотел что-то сказать, но связь оборвалась. Остались лишь короткие гудки и отражение себя в чёрном экране телефона.       «Мы расстались…»       Эти два слова застряли в голове, как заноза.       Конечно, они не значили ничего — не должны были значить. Но всё же сердце стучало чаще, и в груди разливалось странное, тревожное тепло.       Феликс сейчас дома. Один.       Слабый. Уязвимый.       И прежде чем он успел осознать, что делает, Хенджин уже выходил из зала, чувствуя, как по щекам скользит холодный воздух ночи.       Ему стало плевать на всё — друзей, танцы, выпускной. Он вызвал такси. Единственная мысль гудела в голове, словно зов:       Он дома. Один.       И он должен быть рядом.       Как только он открыл дверь, его легкие наполнились густым, почти осязаемым воздухом, пропитанным сладким ароматом: терпкая смесь свежей выпечки, чего-то молочного и пряного, с дразнящими нотами ванили и меда. Запах был повсюду, он висел в пространстве тяжелым, душным покрывалом, и Хвану стало тяжело дышать, будто этот воздух был физически плотнее обычного.       Вокруг было липко и душно, и он инстинктивно, почти с отчаянием, приспустил свой затянутый галстук, делая первый шаг вверх по лестнице. Разум твердил, что это плохая идея, очень плохая, но все его существо, каждый нерв, влекло туда, наверх, с силой, сравнимой с безумием.       Он должен был быть с ним. Он должен помочь.       Оказавшись на втором этаже, альфа заметил, что дверь в комнату Ёнбока приоткрыта, впуская в коридор узкую полоску тусклого света. Он медленно, почти бесшумно подошел ближе и заглянул в щель. Так же, как когда-то в детстве подглядывал за старшим братом на кухне. Только сейчас все было иначе, опасно иначе.       На кровати, в окружении скомканных простыней и горы подушек, посередине импровизированного, инстинктивного гнезда, лежал Феликс, закутанный в одеяло с головы до ног, и виднелась лишь его бледная, блондинистая макушка. Пахло просто невыносимо, пьяняще.       Хван сглотнул ком в горле и с ужасом осознал, что эти насыщенные феромоны течного омеги воздействуют на него не так, как должны бы. Точнее, слишком правильно, слишком по-звериному, но только не в их случае. Не между ними. В его накрахмаленных брюках становилось тесно и некомфортно. Он возбуждался, и это было неправильно, стыдно, но неудержимо.       Хенджин расстегнул еще пару пуговиц на своей душной рубашке, когда услышал тихий, измученный голос из-под одеяла.       – Джинни? Это же ты, да? — спрашивал Ликс, не показываясь. Голос звучал слабо и бессильно, вымотанно. – Я чувствую… твой запах. Он такой сильный…       Хван остолбенел, застыв на месте. Он никогда раньше по-настоящему не чувствовал, как от него пахнет — обычно альфы и омеги улавливали лишь ароматы друг друга, но не свои собственные. Теперь же он ощущал исходящее от себя теплое, фруктовое облако, смешивающееся со сладостью омеги в душном воздухе комнаты.       – Да, хён, это я, — наконец выдавил он. – Могу войти?       Феликс немного помолчал, и Хенджину почудилось, как он глубже зарывается в одеяло.       – Лучше не стоит. Мне… не очень хорошо…       Парень заворочался на кровати, с трудом повернувшись лицом к Хенджину и слегка приоткрывая глаза. Он смотрел на него из-под слипшихся от пота светлых ресниц. Все его лицо блестело от влаги, щеки горели нездоровым румянцем, а взгляд был мутным и отрешенным. Смотря на это, Хван невольно задумался о том, насколько же тогда влажно и жарко у него в… но вовремя оборвал эту опасную мысль, чувствуя, как кровь приливает к лицу.       – Я могу чем-то помочь? Сделать тебе чай? Или может, ты голоден? У тебя есть лекарства? Тебе больно? — альфа и сам не заметил, как обрушил на брата шквал тревожных вопросов, его голос прозвучал хрипло и неровно.       Феликс тепло и слабо улыбнулся, и эта улыбка в его состоянии тронула Хенджина до глубины души.       – Можешь принести воды, пожалуйста. У меня закончилась…       Хван сразу же кивнул и, почти бегом, поспешил вниз, чтобы набрать для него воды. А заодно и выпить самому несколько стаканов, так как изнутри его пожирал такой огонь, что начинало тошнить. Он стоял у раковины, опершись о столешницу дрожащими руками, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли.       Он вернулся в комнату Ли и аккуратно зашел, подходя к кровати. Волны мощных феромонов с новой силой ударили в голову, едва не сбив его с ног.       Омега приподнялся на кровати, облокотившись на спинку, и потянулся к стакану, который протягивал ему Хван. В этот миг их пальцы ненадолго соприкоснулись, и этого легчайшего прикосновения хватило, чтобы их взгляды мгновенно сцепились. По коже Хенджина прошел разряд тока, живой и обжигающий; Феликс же тоже вздрогнул, и по его оголенной коже рук пробежали мурашки.       – Спасибо, — выдавил он тихо и жадно припал к стакану.       Хван осторожно присел на край постели, чувствуя, как пружины прогибаются под его весом.       – У тебя есть болеутоляющее? Ты пил что-то, что ослабляет симптомы…? — с видом ложного знатока стал уточнять Хван, стараясь придать своему лицу серьезное и собранное выражение.       – Нет. Ничего не пил. Думал, что… — но тут он замолчал и снова сделал глоток воды. – А впрочем, неважно.       Омега попытался снова улыбнуться Хенджину, но, кажется, его скрутил очередной спазм. Он с трудом, успев поставить стакан на тумбочку, обхватил руками низ живота, и на его лице исказилась гримаса боли.       – Хён! Хён, все в порядке? — альфа не находил себе места, его руки беспомощно сжались в кулаки. Ему казалось, что он обязан сделать что-то, чтобы облегчить его страдания.       – Да… Просто… Уйди, Джинни. Пожалуйста, — слова звучали как просьба, или скорее как мольба, тихо и болезненно.       – Нет, — ответил Хенджин твердо и уверенно, и в его голосе впервые прозвучали низкие нотки, присущие альфе.       Ликс сквозь боль поднял на него затуманенный взгляд.       – Что?       – Я никуда не уйду, пока ты в таком состоянии.       Хван резко встал, снимая с себя пиджак, а затем, почти рывком, стянул рубашку, оставаясь в одном белье. Кожа на его торсе горела.       Ликс округлил глаза, его взгляд скользнул по обнаженным плечам и упругой груди.       – Что… Что ты делаешь?       Хван лишь молча залез к нему на кровать, немного подвинул его и устроился рядом, на краю его импровизированного гнезда. Затем он накрыл плечи Ёнбока своей рукой, укрывая и прижимая к своей горячей груди, пытаясь заключить его в безопасный кокон.       Омега задержал дыхание, его тело на мгновение окаменело.       – Я просто буду рядом. Что бы то ни было, хён. Я всегда буду рядом.       Ликс, сначала обескураженный и смущенный поведением Хенджина, какое-то время не двигался, а затем, видимо, поддавшись внутренним инстинктам, с тихим вздохом прижался ближе, утыкаясь разгоряченным лицом в кожу альфы, впитывая всем существом его успокаивающий, фруктово-древесный аромат. Он все еще продолжал мелко дрожать, но уже не так сильно, потому что второй рукой Хван обхватил его за талию, полностью закрывая в своих объятиях.       – Так лучше?       Феликс лишь кивнул, продолжая утыкаться в его грудь, его дыхание стало чуть ровнее.       Хван, немного осмелев от не до конца выветрившегося алкоголя, а также от будоражащего, пьянящего запаха, принялся медленно водить ладонью по его спине и рукам. Плавно, нежно, словно вырисовывая на коже все те чувства, которые он так долго носил в себе, не смея признаться.       Ликс же продолжал мерно дышать, его тело постепенно расслаблялось в этом защитном коконе, а затем он отстранился, поднимая голову и смотря ему прямо в глаза. Сейчас он казался особенно маленьким и хрупким. Хван даже не понял, когда они успели поменяться так сильно — он уже был гораздо выше и шире в плечах, чем его старший брат.       – Ты пахнешь так вкусно, Джинни… — слишком тихо, с хрипотцой, прошептал он. – Пахнешь как фруктовая корзина, с которой мы в детстве возвращались с мамой домой. Как фруктовый джем, который из них делала моя бабушка. Как горячий черный чай с медом, когда болеешь… Боже, ты такой вкусный и теплый.       Сказав это, он закрыл глаза, и по его щеке, горячей от жара, потекла одинокая слеза, которую Хенджин вмиг смахнул большим пальцем, касаясь кожи с невероятной бережностью.       – Ты тоже, хён. Ты тоже безумно вкусный. Я чувствую этот запах уже многие годы, но сейчас… он особенно родной.       Они оба понимали в этот миг, налитый тяжелым воздухом и дрожью, что грань, все эти годы стоявшая между ними, теперь истончилась до предела, почти исчезла. И если они сделают еще хотя бы шаг, один неверный, трепещущий вздох навстречу, то обратного пути уже не будет.       – Ты же не ушел с выпускного из-за меня? — прошептал Феликс так тихо, что слова почти потонули в гуле крови в висках Хенджина.       Тот в ответ лишь прижал его еще ближе, почувствовав, как хрупкое тело омеги вторит учащенному ритму его собственного сердца. Ладонь, лежащая на спине Феликса, ощущала каждый вздох, каждый трепет.       – Мне все равно было нечего делать там, — голос Хвана прозвучал низко и глухо, будто сквозь стиснутые зубы. – А здесь был ты. Не мог не думать о тебе… — он замолчал, вдыхая его запах, такой знакомый и в то же время сегодня пьяняще-новый.       Ёнбок тяжело выдохнул, и его горячее дыхание обожгло кожу альфы на шее.       – То, что мы сейчас делаем… Это же странно, да?       Несколько минут в душном воздухе комнаты висела гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием омеги и собственным громким стуком сердца в ушах Хвана. Он чувствовал, как под его ладонью напрягаются мышцы спины Феликса.       – Может быть, — наконец выдавил альфа, заставляя слова пробиваться сквозь ком в горле. – Странно, но не неправильно.       В это мгновение волна феромонов омеги, сладких и густых, как патока, накрыла его с новой, неистовой силой. Дикий, животный рык сам рвался из его грудной клетки, и Хенджину с трудом удалось подавить его, лишь сильнее прикусив губу до вкуса крови. Он почувствовал, как клыки удлинились и заострились, упираясь в мягкие ткани изнутри, первобытный инстинкт требовал действия.       Феликс не мог проигнорировать это напряжение, сотрясавшее тело альфы. Он приподнялся, и его маленькие ладони, горячие от жара, мягко обхватили лицо Хенджина, заставляя того встретиться с ним взглядом. В медовых глазах плескалась не тревога, а какая-то щемящая нежность, смешанная с болью.       – Зачем ты делаешь это? — прошептал он, и его пальцы дрожали. – Зачем, если тебе плохо от этого?       Хенджина разрывало изнутри. И в этот миг, теряя последние остатки контроля, он решил — лучше признаться сейчас и получить отказ, чем вечно носить в себе эту мучительную, сладкую отраву. Все же, они не кровные братья. Может быть, у них был хоть один, крошечный шанс.       – Потому что… я люблю тебя, хён, — слова вырвались сраженным, хриплым шепотом. Он пытался отвести взгляд, но не мог, плененный его прикосновением. – Не как брата.       Омега замер, и Хван физически ощутил, как феромоны Феликса взрываются новой, оглушительной волной. Что-то пробудилось в нем в ответ — мощный, неконтролируемый порыв, и возбуждение накрыло его с удвоенной, почти болезненной силой.       – Джинни… — его голос дрогнул. – Ты же знаешь, что мы не можем…       Альфа с облегчением заметил, что Ликс не оттолкнул его, не отвернулся. И почему-то в этой слабой попытке отказа ему почудился тонкий, призрачный намек. Надежда. На то, что Феликс тоже не против.       И тогда его звериная сущность, так долго сдерживаемая, вырвалась на свободу.       В одно мгновение он оказался сверху, нависая над Феликсом, заслоняя его своим телом. Его собственные феромоны, терпкие и фруктовые, вырвались в ответ, смешиваясь со сладостью омеги в головокружительный коктейль.       Феликс лежал под ним, беспомощно упираясь ладонями в его грудь, а в его глазах плескалось волнение. Не страх, не отвращение. Лишь смятение, смешанное с чем-то безмерно нежным и ожидающим.       Увидев его таким — хрупким, покорным и таким же жаждущим, — Хван не выдержал.       Он наклонился и приник к его губам своими. Сначала это была лишь осторожная ласка, робкое дарение тепла. Затем, почувствовав, как губы Феликса приоткрываются в ответ, он углубил поцелуй, став более настойчивым, властным. Его руки скользили по его шее, плечам, запутывались в светлых, шелковистых прядях. Он тонул в нем, купался в этих солнечных лучах, которые теперь были так близко. Феликс под ним лишь тихо постанывал, отвечая на каждый его жест.       Внезапно он снова попытался отстраниться, ладони уперлись в грудь Хенджина, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. Его взгляд был затуманенным, полным внутренней борьбы.       – Мы не можем… мы братья, Джинни, нам нельзя… нельзя… — он бормотал, словно в бреду, и по его горячим щекам текли слезы, оставляя влажные дорожки. Казалось, он пытался убедить в этом в первую очередь самого себя, но терпел неудачу.       – Можем, — рвано выдохнул альфа, с трудом справляясь с бурей внутри. – Только если ты тоже этого хочешь.       Его раздирало на части: неистовое, первобытное желание овладеть этим омегой смешивалось с чем-то глубоким, теплым и светлым — с тем уважением и восхищением, что он испытывал к брату все эти годы.       Феликс молчал, лишь тяжело дыша, его глаза были закрыты, а ресницы, мокрые от слез, трепетали. Хенджин ждал его ответа, затаив дыхание, словно подсудимый, ожидающий вердикта, который определит всю его дальнейшую жизнь.       – Я хочу, — наконец раздался его тихий, срывающийся голос. – Но нам лучше этого не делать.       Однако для Хенджина после слов «я хочу» уже ничего не существовало. Он снова припал к его губам, на этот раз более жадно и грубо, выцеловывая их, прикусывая, облизывая, чувствуя, как заострившиеся клыки слегка царапают нежную кожу.       Он стянул с Ликса футболку, обнажая его бледную, гладкую кожу, и от его губ стал прокладывать дорожку поцелуев-укусов вниз, к шее, к той самой железе, что источала этот опьяняющий аромат, затем к хрупким ключицам и упругой груди.       Феликс не мог сопротивляться. Не в его состоянии. Его пальцы впились в темную, растрепанную шевелюру Хенджина, глаза закрылись, и из его губ вырывались лишь тихие, сладостно-мучительные стоны. Все происходящее казалось нереальным сном для них обоих.       Кожа омеги была такой молочно-гладкой, что Хвану на мгновение показалось, будто он пробует самый изысканный десерт, тающий во рту. Он касался его груди, обводил языком напряженные соски, скользил вниз по трепетному животу, вызывая новые волны мурашек.       Опыта у него не было никакого, он действовал лишь на инстинктах и той жажде, что пожирала его изнутри. Тем более, он смутно догадывался, что у его брата опыт, возможно, уже был.       И ему отчаянно хотелось не ударить в грязь лицом. Доказать, что он достоин. Что он сможет подарить ему максимум удовольствия.       Он опустился еще ниже, утыкаясь лицом в паховую область, которую все еще прикрывала тонкая ткань пижамных штанов. Хван уперся носом в нее, ощутив твердый бугорок. Тогда, не в силах ждать дольше, он стянул резинку и освободил его член — розовый, упругий, уже сочащийся прозрачной смазкой. Он не был большим, скорее средним, но очень аккуратным и красивым.       – Джинни… стой…       Но Хенджин уже был неумолим. Он припал к нему губами и поцеловал трепетную головку. Тело Феликса вздрогнуло, выгнулось в дугу, голова запрокинулась на подушки с тихим стоном.       Альфа продолжил свои исследования. Несколько раз он провел языком по всей длине, ощущая его солоноватый, уникальный вкус, а затем медленно, стараясь не причинить боли, попытался принять его полностью. Это оказалось не так сложно, и тогда он начал двигаться, выстраивая ритм — медленный, но глубокий, заставляя член Феликса каждый раз достигать самой глотки.       – Я… ах… Джинни… я сейчас… — сверху доносились приглушенные, срывающиеся стоны, и Хенджин приподнял взгляд, чтобы увидеть, как его брат мечется на простынях, прикрывая лицо рукой, его шея и грудь покрылись алым румянцем.       Увиденное придало ему уверенности, и он ускорился, движения стали более уверенными и быстрыми.       В какой-то момент маленькие руки снова впились в его волосы, пытаясь оттянуть его, но Хван сразу понял причину и лишь продолжил, удвоив усилия. Тогда со сдавленным криком Феликс излился ему прямо в горло, а Хенджин, не отрываясь, проглотил все, прежде чем медленно оторваться, облизать губы и поднять на омегу хищный, полный обладания взгляд.       Феликс приподнялся на локтях, его глаза были широко раскрыты, губы приоткрыты в безмолвном вздохе, все тело обмякло в послеоргазмовой истоме.       – Боже… Хенджин… — его голос был хриплым, полным невероятного изумления и чего-то еще, что не решалось назвать себя.       Альфа вновь оказался на уровне его лица, и тогда Ликс, ведомый внезапным порывом, сам обхватил его за широкую, напряженную спину, притягивая к себе ближе, стирая последние остатки дистанции. Он сам поцеловал его — мягко, почти невинно, то и дело слизывая маленьким, неуверенным язычком свой же солоноватый вкус с его губ.       Хенджин в ответ прорычал глухо, низко, животно. Его возбуждение, тлеющее все это время, вспыхнуло с новой, неистовой силой, угрожая смести все барьеры разума.       – Возьми меня, — прошептал Феликс, его взгляд, затуманенный желанием и доверием, ловил дикий, горящий взор альфы. – Только прошу... будь аккуратнее. У меня еще никогда... — омега замялся, не в силах договорить, но брат понял его без слов.       У него еще ни разу не было секса. В него никто не проникал. Даже чертов Чан.       От этой мысли голова Хенджина на мгновение пошла кругом, нахлынувшее осознание ударило в виски горячей волной. Феликс, его Феликс, готов был отдать ему свою невинность. Готов был разделить свой первый раз именно с ним. И как же истязающе хотелось верить, что это не лишь слепое влияние инстинктов и жара, а что-то большее, настоящее.       Альфа, стараясь дышать ровнее, отстранился, мягко раздвинул бледные, упругие бедра Феликса и устроился между ними, наконец стягивая с него пижамные брюки, обнажая его полностью. Он знал, что делать, лишь в теории, но изо всех сил старался выглядеть уверенным. Быть опорой в этом хаосе ощущений.       Одной рукой он придерживал Ли за бедро, а другой, ладонью, дрожащей от сдерживаемого напряжения, мягко и плавно провел к его ягодицам, раздвигая их и оказываясь около самого входа — маленького, трепетного отверстия, что так обильно сочилось прозрачной, сладковатой смазкой. Там было невероятно мокро, жарко и туго. Его собственный член, толстый и налитый кровью, болезненно дернулся, требуя немедленного удовлетворения.       Но он не спешил. Собрав всю свою волю в кулак, он медленно, с бесконечной осторожностью, ввел один палец внутрь, погружаясь в эту обжигающую, шелковистую тесноту. Он прислушивался к каждому вздоху, вглядывался в затуманенное лицо Феликса, ловя малейший намек на боль. Пальцы встретили сопротивление, но смазки было так много, что продвижение было плавным.       Сделав несколько пробных, осторожных движений, Хван понял, что можно добавить и второй палец. Он так же не спеша вводил их внутрь и вынимал, приглушенно хлюпая густой жидкостью, растягивая нежные, податливые мышцы. Постепенно он ускорил ритм, доводя Феликса до тихих, томных стонов, которые были для него слаще любой музыки. Он заметил, что член омеги снова набух и затвердел, и тогда его вторая рука с бедра переместилась на него, лаская в такт движениям пальцев внутри.       Ёнбок закрыл глаза, полностью растворяясь в нарастающем вакууме ощущений, его тело стало гибким и отзывчивым. Хенджин, зная свои внушительные размеры, решил перестраховаться и добавил третий палец, продолжая тщательно готовить его, растягивая влажное, пылающее отверстие, все еще выбивая из него срывающиеся вздохи и полустоны.       – Джинни, пожалуйста... — захныкал омега, его голос звучал разбито и нетерпеливо, тело извивалось в сладостной муке.       – Сейчас, хён... сейчас, — ответил альфа, голос его хрипел от напряжения, и в спешке он стянул с себя набедренные штаны, наконец выпуская на свободу свой заждавшийся, тяжелый член.       – Ёнбок... зови меня сейчас просто по имени... — попросил Феликс, пряча раскрасневшееся лицо в подушку. Наверное, эти формальные обращения в такой интимный момент резали ему слух.       Затем он потянулся к тумбочке и достал из первого ящика серебристый квадратик. Презерватив.       Боже. Хенджин даже не подумал про это, настолько был ослеплен желанием и опьянен близостью.       Пальцы его дрожали, когда он разорвал упаковку и раскатал упругий латекс по себе. Затем он взял одну из подушек, что составляли уютное гнездо Ликса, и, нежно приподняв его за талию, подложил под поясницу. Он хотел сделать все максимально аккуратно, причинить минимум дискомфорта. Ли в ответ лишь мягко, с обреченной нежностью улыбнулся, и эта улыбка пронзила Хенджина острее любого клинка.       И затем Хван, раздвинув его бедра еще шире, приставил вздувшуюся головку к самому входу, к этой влажной, трепетной плоти, и толкнулся вперед.       Внутрь того, кем дорожил больше собственной жизни.       Мягко, неспешно, преодолевая упругое сопротивление, он протолкнулся вперед, и благодаря обилию смазки это получилось на удивление плавно. Ли выдохнул блаженный, сдавленный стон.       – Боже... Это... так хорошо, Джинни... — его голос был хриплым, пропитанным наслаждением. – Когда ты внутри... так хорошо...       Он лежал, цепляясь пальцами за скомканные одеяла под собой, глаза были прикрыты, на ресницах блестели слезинки. Хенджин же держал себя в руках, из последних сил сдерживая звериные инстинкты, требовавшие начать безжалостно, с силой вдалбливаться в это мягкое, податливое, беззащитное тело под собой.       Альфа плавно вышел из него почти до конца и повторил толчок, уже увереннее. Чувствуя, как внутренние мышцы Феликса начинают постепенно расслабляться и принимать его, он принялся выстраивать равномерные, глубокие движения, придерживая омегу за бедра и большими пальцами лаская те самые хрупкие тазовые косточки, что так трогательно выпирали под тонкой кожей.       Ему отчаянно хотелось остановить время. Остаться в этом липком, душном, пьянящем моменте навсегда. Не было никаких гарантий, что подобное повторится, ведь, возможно, Ликс все еще просто плыл по течению своего физиологического желания. Но сейчас, в эту секунду, они были здесь. Вместе. Ведь так его когда-то учил жить старший брат? Ценить настоящее.       Его темп незаметно нарастал, толчки становились все более мощными и уверенными, и, судя по бурной, взрывной реакции омеги, он раз за разом задевал ту самую, нужную точку внутри.       Он наклонился ниже, почти полностью лег на него своим весом, опустившись на руки по обе стороны от его головы, и снова утянул его в глубокий, влажный поцелуй. Феликс в ответ обхватил его руками и ногами, сплетая их тела в единый, неразделимый комок дрожащих чувств и переплетенных эмоций. Их запахи — его фруктово-древесный и тот, сладкий, пряный — смешались в невероятный, опьяняющий коктейль, напоминающий о летнем завтраке на веранде, о теплой выпечке и спелых фруктах, и они оба таяли, растворялись в этом аромате.       Хенджин ускорился в какой-то момент, стал вбиваться сильнее, глубже, отчего Ликс под ним не переставал издавать срывающиеся, пошлые и такие сладкие звуки. Все это сопровождалось громкими, влажными шлепками кожи о кожу и тяжелым, прерывистым дыханием — воздух в комнате был густым, пропитанным потом, сексом и похотью. Но сквозь эту животную страсть неизменно пробивалась хрупкая, щемящая нежность.       – Я кажется, скоро... — прошептал Феликс, приоткрывая глаза, в которых плескались слезы. – Скоро кончу опять, Джинни...       Он дышал слишком тяжело, а взгляд его был стеклянным, отрешенным. Хенджин, смотря в эти мокрые медовые глаза, не мог понять — были ли это слезы счастья, переполнявшего его, или же горького разочарования в себе и в сложившейся ситуации.       Но он и сам уже был на самой грани. Это был и его первый раз, и терпение лопнуло.       Кончить хотелось с невыносимой, болезненной силой. Хотелось достичь того ослепительного пика, находясь внутри самого дорогого человека.       Тогда он, почти силой оторвав себя от него, на мгновение вышел и, перевернув Феликса на живот, аккуратно уложил его на мягкие подушки. Он снова оказался сверху, чуть раздвинул его ягодицы и, придержав свой член, вошел на всю длину, погружаясь в знакомое уже, обжигающее тепло. Ликс глушил стоны, утыкаясь раскрасневшимся лицом в простыни, его плечи мелко дрожали.       Хван несильно надавил ладонью на его прогибающуюся поясницу, продолжая совершать глубокие, размеренные толчки, и как завороженный смотрел на то, как его большой, темный член вновь и вновь исчезает в узкой, розовой, растянутой дырочке, из которой при этом продолжала вытекать смазка, пачкая кожу. Он понимал, что им обоим осталось недолго.       С низким, победным рыком он навалился на омегу сверху всем телом, просунул руку под его шею и обхватил ладонью подбородок, слегка приподнимая его голову. Он хотел слышать каждый звук, каждый стон, каждый вздох в момент, когда Феликс достигнет пика.       Движения альфы стали максимально быстрыми, почти яростными. Громкие, влажные шлепки заполонили комнату, а стоны Феликса вышли на новый уровень — с хрипами, всхлипами и мольбами он терял себя в его железных объятиях.       Хенджин наклонился к его шее, безудержно кусая нежную кожу у самого основания, но не сильно, не оставляя метки — они этого не обсуждали. Он буквально вбивал его в матрас, отчего по комнате разносились отчаянные скрипы пружин, и как же хорошо, что дома никого не было.       – Ёнбок-а... я так тебя люблю... — прорычал Хван, вкладывая в эти слова всю свою душу.       Феликс что-то промычал ему в ответ, бессвязное и прерывистое, но он не разобрал слов, оглушенный грохотом собственной крови в ушах.       Когда толчки стали совсем частыми и мелкими, Феликс, не выдержав, первым задрожал под ним, все его тело выгнулось в дугу, и он излился горячими струями куда-то под себя. Комнату озарил его глухой, протяжный, сдавленный стон, полный абсолютного саморазрушения и блаженства.       А затем раздался низкий, горловой, победный рык альфы, потому что, услышав это и осознав, как Ликсу хорошо с ним, Хенджин тоже кончил, его тело пронзила судорога невероятного, ослепляющего наслаждения.       Ему не хотелось выходить из этого тепла, из этого интимного кокона.       Они оба были липкими от пота, мокрыми, уставшими и опустошенными, но Хенджин продолжал лежать сверху, тяжело дыша, обхватывая хрупкое тело под собой и бессвязно целуя в лопатки, в позвоночник.       – Джинни, ты вообще-то... тяжелый, — наконец, слабым, осипшим голосом подал признаки жизни омега.       Хван немедленно скатился с него, осторожно выходя. Они оказались лежащими рядом, на разодранной постели, и смотрели друг на друга в полумраке комнаты. Неловкость и трезвое осознание случившегося накатывали медленно, но неумолимо. Тогда Феликс улыбнулся — так же тепло, ласково и по-братски, как всегда, и от этого в груди Хенджина заныло еще сильнее.       – Когда же ты успел так вырасти... я и не заметил, — он нежно, почти с благоговением, коснулся его щеки, и Хенджин невольно прикрыл глаза, как котенок, жаждущий ласки. – Кажется, старший брат из меня вышел так себе, — он горьковато усмехнулся.       Хван быстро среагировал на эту фразу, его сердце сжалось от боли.       – Это не так. Ты самый лучший старший брат в мире, — он на секунду замялся, подбирая слова, чувствуя, как горит лицо. – Но я бы хотел быть для тебя чем-то большим. Я бы хотел быть твоим альфой. Твоим мужчиной. Пусть я и молод... но я готов стараться и расти быстрее для тебя. Защищать, быть рядом всегда и... сильно любить.       Хенджин и сам не понял, почему так разоткровенничался — вероятно, это были последствия первого в жизни оргазма, смешанные с годами сдерживаемых чувств. Его потянуло на признания, и почему-то сейчас, лежа обнаженным рядом с ним, он чувствовал себя более уязвимым, чем когда возвышался над ним в порыве страсти.       Ему стало до ужаса страшно, что его могут отвергнуть. Отвергнуть его и его настоящие, выстраданные чувства — те, что не были порождены одними лишь инстинктами.       Он невольно сжался в комок, и Феликс не мог не заметить этой мгновенной перемены. Тогда омега подтянулся ближе и с тихим вздохом прижал его к себе, гладя по взъерошенным темным волосам. Так же, как всегда делал, когда тот был маленьким и приходил к нему ночью после кошмаров.       – Мой глупый, глупый братик, — он рассмеялся, и в его смехе слышалась и нежность, и усталость, и капелька грусти. – Точнее сказать, мой глупый альфа...       Хван замер, сердце его пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Ему... ему только что ответили взаимностью?       – Правда, кажется, родителям это будет объяснить достаточно сложно...       Они оба тихо засмеялись, стараясь на полном серьезе не думать о грядущих последствиях, о буре, которую им предстояло пережить. Но в этот миг, в этой комнате, пропитанной их смешанными запахами, они были просто двумя людьми, нашедшими друг в друге отдушину. И оба были безумно, иррационально счастливы.       Кажется, в жизни Хенджина, в которой и так всегда светило одно маленькое, но верное солнышко, стало еще ярче, еще теплее, и теперь ему предстояло научиться не обжигаться об его лучи, а греться в них, став его надежным щитом и вечным спутником.

***

      Родителям и правда пришлось рассказать, хоть и не сразу. Прошло около двух месяцев с того момента, когда Хенджин с замиранием сердца осознал, что его чувства, кажется, взаимны, и они с Феликсом решили попробовать встречаться по-настоящему, насколько это было возможно в стенах родительского дома.       Внешне в их жизни мало что изменилось: они так же вместе смотрели фильмы по субботам, укутавшись в один плед, ходили в уютные кафе за углом, где могли шептаться за столиком, и часами просиживали за компьютерными играми. Ничто не выдавало их новых отношений, кроме украдкой переплетенных под столом пальцев, жарких, тайных поцелуев в пустой кухне поздно вечером и тех самых ночей в комнате Феликса, когда им приходилось прикусывать губы, чтобы не выдать себя ни единым звуком, а утром — притворяться, что ничего не было.       На осторожные вопросы о Чане Феликс отвечал родителям уклончиво, что они не сошлись характерами и все. Те лишь переглядывались и молча кивали, и в их взглядах читалась тихая догадка. Ведь неспроста их дети стали пахнуть почти одинаково — их ароматы слились в единое, неразделимое целое, а хмурый и вечно серьезный Хенджин, который прежде напоминал нахохлившегося воробья, теперь буквально светился изнутри, словно постоянно пребывая на седьмом небе от счастья.       Но мудрые родители не торопили события, не устраивали допросов. Они лишь строили предположения, украдкой наблюдая, как их сыновья все чаще обмениваются долгими, многозначительными взглядами, и постепенно привыкали к необычному факту зарождения таких странных, но таких очевидно искренних отношений в их доме.       И вот, когда за большим семейным столом, накрытым в честь окончательного поступления Хенджина на бюджет на желанное направление, они с Феликсом, переглянувшись и глубоко вздохнув, открыто взялись за руки и сообщили всем правду, родители уже были внутренне готовы к такому повороту. А потому, хоть и выразили некоторые закономерные беспокойства о сложностях, с которыми предстоит столкнуться, они не были против. В их глазах читалось скорее облегчение, что тайное наконец стало явным.       Все же Хенджин не был его кровным братом, и та глубокая связь, что зародилась между ними вероятно еще задолго до, могла иметь под собой гораздо более прочное основание, чем просто братские узы. Они не могли идти против природы и собственных сердец.       Вскоре Феликс стал всерьез задумываться о переезде на съемную квартиру. Дома было уютно и безопасно, но перспектива жить наедине со своим альфой, да еще и ближе к их колледжу, казалась ему теперь невероятно привлекательной. Здесь уже миссис и мистер Ли готовы были спорить, с легкой грустью в голосе настаивая на том, чтобы мальчики остались жить с ними и не тратились на аренду.       Но как старший Феликс все еще испытывал острое желание дать Хенджину самое лучшее. И потому он достаточно быстро нашел подработку в уютном местном кафе, где от него всегда пахло кофе и корицей, и начал откладывать каждую заработанную копейку на их совместное будущее.       Хенджин тоже не отставал. Обустроившись в колледже и втянувшись в новый ритм жизни, он, к удивлению многих, нашел себе заработок в качестве репетиторства по экономике. Этот предмет давался ему с поразительной легкостью и искренне увлекал, а такая работа идеально совмещалась с учебой. И, конечно же, с его внезапно расцветшей личной жизнью.       Тайком, пряча купюры в старую книгу на самой верхней полке, он откладывал деньги и на исполнение своей самой заветной мечты, которая теперь казалась более чем реальной, — на открытие их собственного, общего с Феликсом дела. Маленькой пекарни, где будет пахнуть точно так же, как в их самом счастливом детстве. Так, как когда-то пахло от его мамы.       Порой, устраиваясь рядышком на диване, они с теплой, немного ностальгической грустью вспоминали времена, когда Хенджин был угловатым подростком, а Ликс уже делал первые шаги в колледже.       Как-то раз Ёнбок, запустив пальцы в темные волосы Хенджина, признался, что с Чаном он тогда расстался именно потому, что ему казалось — Хенджину некомфортно. А он меньше всего на свете хотел причинить боль этому своему вечно хмурому, но такому дорогому младшему брату.       И как же забилось тогда сердце Хенджина, переполненное счастьем и гордостью, что его чувства и тогда не были незамеченными.       И он продолжает быть счастливым до сих пор, каждый день с благодарностью наслаждаясь теплом своего личного, самого доброго в мире солнца и беззаветно впитывая сладкий, уютный аромат свежеиспеченной выпечки, которую Феликс готовил и по сей день.       Каждый кусочек которой все еще был безмолвным, но таким красноречивым признанием: «Ты мне нужен. Мы нужны друг другу. И это — навсегда».