Поиски в темноте

      Я ползаю не четвереньках, пытаясь нащупать невиданную субстанцию, которая всё изменит. Над головой несутся калёные стрелы, без свиста дырявя воздух. Так отчаянье ищет свою добычу: напиться захваченной волей. Я знаю о недрах Земли и таинственном шёпоте из ущелий, о не открытых наукой живых организмах и философских учениях, о ядерных реакциях с неизбежным поглощением энергии, но не о том, где свет.       Беззащитные конечности колет крошащимся селенитом, чьи мягкие бока хрупки, как величайшие клятвы, белая клейкая пудра оседает на коже. Здесь есть много разных минералов, вся тесная округа — холодные камни. Сокол не сверкает глазами — кричит пронзительно и рвано: ему тоже одиноко и страшно. Видно лишь чёрный, такой же непроглядный, как и внутри. Ночь будет растянутой и беспокойной.       Мир твоему дому — мир твоему праху. Туманный человек приходит, хватает за волосы, тянет до треска шеи, с размаху толкает в распахнутый рот комья пепла. Можно подумать, что своего не достаёт. Силуэт различается не на ощупь, а как нависающее присутствие. У него туманные мысли и даже жестокость смутная. Он грызёт хризопраз своими призрачными зубами, мелко постанывает от бирюзовости вкуса и удовольствия и растворяется в темноте.       Я двигаюсь глубже и тяжелее, путь порастает кристаллами. Тут и там ощущаются могилы без единого креста. Люди возвратились в колыбель, слились с сухой почвой. Их совсем никто и не вспомнит, и это к лучшему. Звёзды не то потухли, не то улетели за рамки видимой вселенной. Нельзя их винить: мы тоже все засиделись. Земля-то и брать нас уже не хочет, и трупы кремируют, чтобы облегчить пищеварение. Для пока не умерших жалко огня, ведь он, хоть и скверный, но свет. И я иду.       Гладкий кусок гематита охотно опускается под язык и тает в сладкую жидкость для краткого утоления жажды. Электричества не дождаться у грозовых облаков, а потому и нет ни фонаря. Скелеты змей лежат уставшими лентами, цепляют пальцы, будто бы просят немного ласки. Сокол решает, что дальше кружить здесь опасно, и превращается в черноту. Я продолжаю искать.       Могла бы сказать, что мы не просыпаемся, но правда в том, что мы больше не спим. Скрипучие жуки опадают на голые плечи и лапами чешут спинку в желаньи отведать тепла спинного мозга. Всё прибывают и прибывают, будто спасаться поздно. Но является гостья. Смрадно дышит в затылок, срывает жуков стальными когтями — они так громко хрустят. И тело моё разливается кровью. Гостья сыта, ей противно от человечьего запаха — она исчезает мраком. Я выдыхаю болью. Если бы ночь закончилась, если б только…       Тектиты прорываются из глубин: слишком давят собратья. Окаменелое дерево душит отравленным ароматом. Обломок солнца бьётся в ладонь, как горячее сердце, не позволяет впиваться зрачками, жжёт до костей, как в запрошенное, заслуженное наказание. Камни вокруг приобретают цвета и блики. Осколок срывается с невыносимого тремора пальцев, лишая света: ему, как и всем, нужна пища, чтобы работать. И осознанье колотит, как кирпичом по черепу, вещает, что поиски тщетны, что в безграничности мрака действительно стоит остаться. Тьма становится мной, а я — ей, и хотя бы не жжёт, и будто бы даже чуть-чуть, но похоже дом.       Ночь будет вечной, дитя. Ночь сильней.