Ну не кричи, да, любимый?

Запах нового ковра, виски и слишком агрессивного освежителя воздуха въелся в стены дорогого номера отеля где-то в Монако. Шарль Леклер с размаху упал на кресло, скинув перчатки на стол. День был долгим, сложным, и итоговое четвертое место не радовало, а лишь напоминало о потерянных в борьбе с машиной очках. Из ванной комнаты, откуда доносился шум воды, вышел Макс Ферстаппен. Его светлые волосы были мокрыми, на теле — лишь полотенце, наброшенное на бедра. Он выглядел расслабленным, довольным, и этот контраст с собственным состоянием задел Шарля за живое. — Ну что ты такой мрачный? — голландец подошел к мини-бару, достал бутылку воды. — Машина сегодня была неплохой, просто не хватило крупицы удачи. — Не хватило? — Шарль фыркнул, откидывая голову на спинку кресла. — Макс, это не удача! Это полный провал стратегии! Я же говорил, что нужно ставить со второго круга, но меня не послушали! Опять! Я потерял сорок секунд в том дерьмовом пит-стопе! Сорок! Он говорил громко, срываясь на крик, его руки взлетали в воздух, выписывая траектории проигранных позиций. Вся накопившаяся за уикенд злость и разочарование выплескивались наружу водопадом. Макс, не поворачиваясь, сделал глоток воды и спокойно поставил бутылку на стол. Он подошел к Шарлю, все еще жестикулирующему в кресле, и встал перед ним, заслонив свет торшера. Шарль замолк, глядя на него снизу вверх. — Ну не кричи, ладно, любимый? — тихо, почти ласково произнес Макс, опускаясь на колени перед креслом. Его большие, сильные руки легли на колени Шарля, зажимая их, лишая монегаска возможности вскочить и продолжить свой гневный монолог. Шарль попытался отвести взгляд, но не смог. В упорном, спокойном взгляде Макса была та самая сталь, которая приносила ему чемпионские титулы. Сталь, которая сейчас обезоруживала его лучше любого аргумента. — Я не кричу, я просто... — начал Шарль, но голос дрогнул. — Кричишь, — Макс не отводил взгляд. Его пальцы начали медленно, почти гипнотически разминать напряженные мышцы Шарля через тонкую ткань комбинезона. — И все в этой комнате, и, я уверен, в соседней, уже поняли, что стратегия была не идеальной. Ты прав. Но это закончилось. Это позади. Его руки скользнули выше, к бедрам, твердым и уставшим после долгой гонки. Шарль непроизвольно вздохнул, и часть напряжения покинула его плечи. — Я ненавижу проигрывать, — прошептал он, наконец, закрыв глаза. Гонять за Феррари та еще прелесть. И это далеко не Simply lovely. — Я знаю, — голос Макса прозвучал совсем близко. Шарль почувствовал его дыхание на своей коже. — Шаль, ты не виноват в проебах твоей команды. Ты всегда выкладываешься на максимум, и за это я тебя бесконечно уважаю. Но сейчас мы не на трассе. Сейчас ты здесь. Со мной. Одна рука Макса отпустила его бедро и потянулась к застежке комбинезона на его груди. Металлическая молния с тихим шелестом поползла вниз. Шарль позволил рукам опуститься на сильные плечи голландца, позволил тому стащить с себя комбинезон, обнажая кожу. Гнев уступал место другому, более простому чувству. Чувству, в котором не было места инженерам, прости Господи, стратегам и потерянным секундам. Был только он, Макс, сковывающая хватка его рук и низкий, успокаивающий голос, который заглушал все остальные звуки в голове. Макс наклонился вперед, его губы коснулись ключицы Шарля, а потом поднялись к его уху. — Забудь на пару часов, что ты гонщик», — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не просто уверенность, а власть. — Просто будь моим. Дай мне напомнить тебе, кто ты, когда не кричишь. И Шарль сдался. Сдался полностью, позволив этому настойчивому спокойствию и силе смыть с него всю горечь неудачного дня. Он откинул голову, и в тишине номера был слышен только его прерывистый вздох и шепот, который он сам поймал уже на губах: — Любимый...