Идеальный сын

Донателло был в ярости. По его мнению, утренняя тренировка была худшей из всех: он не мог задирать ноги достаточно высоко, чтобы ударить по мешку, который Сплинтер подвесил к потолку, чтобы они тренировались на нём, а не друг на друге. Они были шумными и непоседливыми девятилетними детьми, которые получали синяки и ссадины просто потому, что были детьми. Сплинтер не хотел, чтобы они получали ещё больше ненужных травм. Упражнение должно было имитировать удар ногой в область головы/плеча, а также показывать, как делать это безопасно и быстро. Цель состояла в том, чтобы нокаутировать противника и быстро уйти, но нога Дона едва доставала до нижней части мешка, не говоря уже о том, чтобы нанести удар, который позволил бы ему уйти куда угодно. Не помогало и то, что Раф и Майки хихикали в углу после того, как успешно ударили по мешку пять и шесть раз соответственно. То, что у Донни до сих пор болели лёгкие после последнего приступа гриппа, никак не помогало ему набрать нужную высоту для прыжка. Он едва сдерживался, чтобы не выкашлять лёгкое после первой попытки. И в довершение всего, взгляд Леонардо, полный жалости, раздражал его ещё больше, чем смешки других братьев. Лео, в отличие от Дона, сделал всего две попытки, с первого раза попал в цель. Даже быстрый и ловкий Майки не смог этого сделать. Дон просто устал болеть, быть последним, кто может выполнять ката и уроки, которым их пытался обучить отец, и знать, что он никогда не будет так хорош в глазах отца, как его братья. Особенно Леонардо. Лео был идеальным учеником, идеальным ниндзя. Идеальный сын. Ревность терзала сердце обычно дружелюбного сына и окрасила его взгляд в тёмный «завистный» зелёный цвет. От этого у него сводило желудок, и он едва мог стоять рядом с братом, который был в восторге от всего, что говорил и делал их отец. Донни прикусил язык, чтобы не выдать свою ненависть, которая, как ему казалось, вот-вот вырвется из его горла. Потребность выразить своё отчаяние начала поглощать его, и он слышал только шум своей горячей крови, а не то, что говорил им Мастер Сплинтер. Он знал, что, скорее всего, потом поплатится за невнимательность, но в тот момент Донни было всё равно. Если он поскорее не уберется отсюда, то взорвётся, как сверхновая, и он боялся, что все попадут в созданную им чёрную дыру. К счастью, Сплинтер наконец поклонился, давая понять, что утренняя тренировка окончена. По традиции его ученики должны были низко и глубоко поклониться и задержаться в таком положении на мгновение, прежде чем их отпускали, но Дон не смог сделать даже этого. Его поклон больше походил на резкое движение головой, при котором едва двигалась поясница, а сам он уже выпрямлялся и выбегал из додзё с необычной для спокойной черепахи скоростью. Он ушёл так быстро, что не заметил ни удивления, ни замешательства на лице Леонардо, ни беспокойства на лице Сплинтера. Только Микеланджело и Рафаэль не обратили внимания на поспешный уход Дона, потому что были слишком заняты своими планами устроить гонки на игрушечных машинках, которые они нашли. Дон выбежал из додзё, промчался мимо гостиной и кухни, даже не заглянув в свой маленький рабочий уголок, и скрылся за входной дверью их логова. Хотя им не было строго запрещено покидать логово, пока они находились в пределах видимости входной двери, черепахи обычно ждали прямого разрешения отца, прежде чем выйти из дома. Дон не мог даже подумать о том, чтобы спросить разрешения выйти. Он был слишком зол, ревнив, обижен и напуган, чтобы думать о чём-то ещё, кроме того, как поскорее убраться оттуда. Донателло было страшно, очень страшно. Эмоции, которые бурлили в нём, были такими сильными и тяжёлыми, что он не знал, что делать. Конечно, он и раньше злился, когда кто-то из братьев ломал его игрушки или спорил с ним. Он часто ревновал, особенно в додзё. Раф был слишком сильным, Майки — слишком энергичным, Лео — просто идеальным, а Дон не был ни тем, ни другим, ни третьим. Но больше всего ему было больно — и физически, и эмоционально. Ему было больно, когда братья издевались над ним, или когда Сплинтер отмахивался от его объяснений, или когда никто, казалось, не понимал и половины того, что он говорил. Раньше он никогда не испытывал всех этих чувств одновременно и в таком количестве. Ему казалось, что всё его тело до краёв наполнено этими эмоциями, которые разрывали его на части. Он чувствовал, что если бы он прямо сейчас сделал себе надрез, то кровь хлынула бы потоком, а не тонкой струйкой, потому что его тело было настолько переполнено болью, яростью и завистью, что им нужно было куда-то деваться. Он видел, как реагировала их семья, когда Раф злился и срывался. Раф всегда злился и пытался заставить остальных чувствовать то же, что и он. Иногда это причиняло кому-то из них такую же боль, как и самому Рафу. Дон не хотел этого. Он не позволял себе срываться на других, потому что не хотел видеть, что с ними будет, если он это сделает. Он не хотел, чтобы они смотрели на него так, как иногда смотрели на Рафа, — будто он бомба замедленного действия, готовая взорваться. Он никогда не хотел, чтобы его семья его боялась. Он сбежал в туннели за пределами их дома, где не было ничего, кроме мусора и сточных вод, на которые он мог бы излить свой гнев. Он отошёл от двери в логово как можно дальше, не теряя её из виду, и замер в ожидании, что же произойдёт. Ему не пришлось долго ждать. Его язык, который был так сильно прикушен, наконец высвободился, и изо рта хлынули кровь и рычание. Сначала рычание было тихим, приглушённым из-за крови, выступившей на прикушенном языке, и из-за того, что он им не пользовался. Звук постепенно нарастал и начал эхом разноситься по туннелям. Вскоре к нему добавились крики и слова, но Дон не задумывался о том, что это за слова, и не мог слышать себя в тот момент. Он слышал только шум крови в ушах и чувствовал лишь бурю эмоций, стремившихся вырваться наружу теперь, когда он открыл этот сосуд. Он схватил ближайший предмет, до которого мог дотянуться, и швырнул его в туннель, даже не посмотрев, куда он упал, а затем схватил другой предмет и швырнул его тоже. Если предмет был достаточно лёгким, чтобы его можно было швырнуть, он улетал далеко. Так продолжалось с минуту, пока он не схватил какой-то продолговатый предмет, шест или палку, и вместо того, чтобы бросить его, обхватил цилиндрический предмет обеими руками и начал бить им по стене. Он издавал яростные звуки, неотличимые друг от друга, и с силой ударял шестом по кирпичу. В его атаке не было ни ритма, ни изящества, с каждым ударом он выбрасывал из головы все мысли о правильных формах. И это было приятно — выпустить на волю этого монстра внутри себя, который завладел его мыслями и разумом, который заставил его холодную кровь кипеть, а глаза — зеленеть и блестеть. Шмяк, шмяк, шмяк — падали шест и кирпич, и этот звук приятно отзывался в ушах Дона, который начал чувствовать, как его кровь замедляет свой бег, а приглушённый рёв стихает. Он знал, что его силы на исходе и скоро этот демон, завладевший им, успокоится. Но прежде чем Дон успел подумать о том, чтобы успокоиться, шест в его руках раскололся надвое, и отколовшаяся часть уже упала в канализацию, прежде чем он понял, что произошло. Он лишь на мгновение взглянул на сломанный предмет в своих руках, прежде чем швырнуть его в ту же сторону, куда полетели и другие обломки. Гнев и ревность всё ещё бурлили в нём, и он пока не мог обуздать эти эмоции, а теперь он лишился единственного инструмента, помогавшего ему сбросить напряжение. Поэтому он использовал единственное оружие, которое было в его распоряжении: свои руки. Он повернулся к кирпичной стене и размахнулся. Боль, которую он почувствовал, когда его кулак врезался в твердый кирпич, принесла ему удовлетворение. Она превратила его эмоциональную боль в нечто физическое и осязаемое, в то, что он мог контролировать, и это имело огромное значение. Поэтому он бил по стене снова и снова, пока костяшки его пальцев не разбились в кровь, которая смешалась с кровью изо рта и потекла по грязному полу. Он успел нанести ещё несколько ударов, прежде чем почувствовал, что его руки скованы. Сначала он подумал, что, возможно, его удары были настолько сильными, что он вбил их в кирпич. Но потом он почувствовал, как тёплые руки обхватывают его и без того избитые и покрытые синяками конечности. Он подавился от неожиданности, когда увидел, как отец отводит его руки от стены и кладёт их на мягкую ткань халата, прикрывающего его грудь. - Нет, сын мой, — услышал он голос Сплинтера, едва различимый за ревом, который всё ещё звучал у него в голове, — я не могу позволить тебе и дальше причинять себе боль. Но Дон не собирался сдаваться. Боль была приятной. Она была словно тихая гавань, защищающая от бушующего внутри него шторма, и ему нужно было избавиться от неё, пока она не взяла над ним верх. Он попытался вырвать свои окровавленные кулаки из хватки отца, но, несмотря на то, что он использовал всю свою силу, Сплинтер был намного крепче его и почти не поддавался на попытки Дона освободиться. Однако Дона это не остановило, и он продолжил борьбу. Сплинтер, увидев это, разжал руки и положил лапы на плечи сына, притянув его к себе. Освободив руки, он снова начал ими размахивать, но наткнулся на мохнатую грудь Сплинтера. Дон всхлипнул, почувствовав под руками плоть, а не твердый кирпич. Даже в таком разъяренном состоянии он не хотел причинять вред другому. Поэтому он перестал бить и вместо этого схватил халат, прижался лицом к мягкой ткани и закричал. Он кричал и кричал, пытаясь с помощью голоса избавиться от остатков эмоций, которые бурлили в его теле, теперь, когда он не мог позволить себе сделать это физически. Он почувствовал, как отец убрал руки с его плеч, обхватил его руками и прижал к себе, но продолжал кричать. Он слышал, как отец тихо подбадривает его и успокаивает, но продолжал кричать. Он кричал и кричал до тех пор, пока ярость, страх и боль не уступили место лёгкому покалыванию, которое наконец-то смогло уместиться в коробке, куда Дон любил складывать вещи, с которыми не хотел иметь дело. Затем он начал тихо всхлипывать и икать, и с каждым сотрясающим кости звуком, слетающим с его губ, плечи Донни поднимались. Хотя крики и удары наконец прекратились, Сплинтер не ослаблял хватку. Он обнимал сына ещё долго после того, как тот успокоился, позволяя своему крепкому телу стать якорем для бурных эмоций, которые сейчас испытывал его сын. Когда Сплинтер увидел, как его обычно послушный сын выбежал из додзё после вялой попытки сделать финальный поклон, часть его хотела разозлиться на вопиющее неуважение, которое сын проявил по отношению к нему и его братьям, но большая часть его испытывала лишь беспокойство. Это была всего лишь вторая тренировка его сына после продолжительной болезни, но было очевидно, что он всё ещё ощущает последствия гриппа, который подорвал его здоровье. Он уже несколько недель отставал в тренировках и был этим недоволен. Он не мог не заметить, с какой завистью его сын посмотрел на старшего, когда тот завершил свой удар, и не мог не обратить внимания на то, как тот заскрежетал зубами в ответ на добродушные подшучивания двух других. Поддразнивания и насмешки были обычным делом во время тренировок, и Сплинтеру это не очень нравилось, но он считал, что это придаёт их боям реалистичности. Сплинтер тренировал их, чтобы они могли защитить себя в реальном мире, ведь не каждый противник, с которым столкнутся его сыновья, будет следовать правилам честной игры и, как говорится, оставит «разговоры за спиной». Это позволяло его сыновьям не обращать внимания на оскорбления во время боя и становиться более сосредоточенными бойцами. Иногда это также служило отличной мотивацией, помогало бойцу совершенствоваться. Донателло, похоже, воспринял это иначе и принял близко к сердцу. Поэтому, когда остальные его сыновья закончили кланяться, Сплинтер переглянулся с Леонардо, который был единственным, кто заметил странное поведение Донателло, и последовал за убегающим сыном из додзё и логова, но уже не так быстро. К тому времени, как он вышел из парадной двери, черепашка в фиолетовой маске уже свернул за поворот в туннеле слева от их дома и почти скрылся из виду. Он бросился за ним, чтобы не дать ему уйти слишком далеко, но заметил, что Донателло остановился. Он стоял спиной к нему, так что Сплинтер не видел его лица, а Донателло не видел его. Он остался на месте и смотрел, как у его сына задрожали плечи и в туннеле эхом разнеслось тихое рычание. Звук, который казался таким чужеродным, исходящим из этих тихих губ, становился всё громче и сильнее. Сплинтер быстро и бесшумно закрыл дверь в логово, зная, что это поможет приглушить звук и не даст ему достичь ушей его братьев. Это был очень личный момент, и Сплинтеру было неловко за то, что он стал его свидетелем, но необходимость обеспечить безопасность и благополучие сына не позволила ему отвернуться. Он безучастно наблюдал за тем, как демоническая сила, вселившаяся в его кроткого сына, начала швырять предметы и выкрикивать ругательства в сторону туннеля, скрытого от глаз Сплинтера. Хотя он был шокирован тем, что с губ его сына слетали такие грязные слова, он не особо удивился тому, что они были ему знакомы, несмотря на его попытки оградить их от худшего, что может предложить человечество. Кроме того, его беспокоил не столько выбор слов сыном, сколько ярость, которая в тот момент бурлила в нём, как лава в вулкане, — горячая, стремительная и разрушительная. Он гадал, когда же Донателло сорвётся. За эти годы он пережил столько вспышек гнева со стороны всех своих сыновей. Рафаэль, конечно, был самым вспыльчивым, но его вспышки длились всего несколько минут, после чего он успокаивался, и они могли двигаться дальше. Микеланджело в основном плакал и рыдал, но его легко было успокоить лаской и поглаживаниями. У Леонардо случались приступы неуверенности в себе, небольшие срывы, во время которых он показывал отцу и только отцу, что, по его мнению, он недостаточно хорош или силён, чтобы быть старшим братом. У Донателло в младенчестве и раннем детстве было совсем немного таких приступов, но за последние шесть лет они практически сошли на нет. Сплинтер надеялся, что его сын просто нашёл другой способ выплескивать свой гнев и отчаяние, но теперь он понял, что сын просто подавлял свои чувства до тех пор, пока их можно было сдерживать. Гнев Донателло был подобен лесному пожару в местности, где много сухих кустарников и где уже много лет не видели огня. Иногда специалисты по охране дикой природы проводят контролируемые выжигания, чтобы сжечь часть леса не только по экологическим причинам, чтобы вернуть питательные вещества в почву, но и для того, чтобы уничтожить опасные объекты, которые только подстегнули бы настоящий лесной пожар и превратили бы его в нечто поистине катастрофическое. Если лес не очистить от опасных остатков, они будут накапливаться до тех пор, пока не станет невозможно контролировать пламя. Этому лесу нужен был лишь катализатор, чтобы вспыхнуть. Похоже, Донателло наконец нашёл этот катализатор. Так что Сплинтер был более чем готов позволить этой истерике разыграться, чтобы посмотреть, как далеко зайдёт его сын в поисках облегчения. Он не обращал внимания на крики и вопли, на то, как он швырял камни, а потом бил по ним палкой. На самом деле он восхищался тем, как его сын обращается с палкой. Его хватка была сильной и уверенной, хотя ему и не хватало правильной техники. Его сын ещё не выбрал своё любимое оружие, хотя технически ни одно из них не было выбрано. Он знал, что трое других его сыновей уже определились со своими предпочтениями, но Сплинтер пока не позволял ничего утверждать официально, желая убедиться, что его ученики уверены в своём выборе, прежде чем принимать такое важное решение. Оружие, которое они выберут для сражения, изменит их так, как они и представить себе не могли, и Сплинтер хотел избежать ненужной драмы, если впоследствии им не понравится произошедшая с ними перемена из-за неудачного выбора. Затем, когда казалось, что сын вот-вот сбавит обороты, его оружие сломалось, и он швырнул его с той же силой, что и предыдущие. Большая часть обломков была убрана с территории сына, и у него заканчивались боеприпасы. Ожидая, что сын начнёт искать новые предметы для метания, он был удивлён, когда тот нанёс точный удар по кирпичной стене слева от него. Сплинтеру потребовалось мгновение, чтобы осознать, что произошло, и он бросился по туннелю к сыну, надеясь, что тот не сломает себе руки, пытаясь выплеснуть свою агрессию. Наконец он смог схватить крошечные кулачки сына, но увидел, что контроль уже не поможет. Донателло действовал быстро, как его и учили, и теперь расплачивался за это разбитыми костяшками и синяками на пальцах. Если Сплинтер думал, что, схватив сына за руки и тем самым обозначив своё присутствие, он сможет обуздать гнев Донателло, то он, к сожалению, ошибался. Лишённый выхода гнев только усилился, и мальчик изо всех сил вырывался из хватки отца. Наконец, после нескольких минут борьбы, Сплинтер разжал руки и ухватился за оливково-зелёные плечи, решив, что если Донателло всё ещё нужно во что-то бить, то его грудь гораздо мягче кирпичной стены. Несмотря на свой возраст, он всё ещё был крепким и мог выдержать удары разбушевавшегося ребёнка. Но как только удары прекратились, его сын уткнулся лицом ему в грудь и завыл. Это было душераздирающе — слышать и видеть такое, и, к сожалению, Сплинтеру оставалось только прижимать сына к себе, пока внутренняя буря не утихла. Он говорил ласковые слова, которые просто слетали с его губ, и всё, что у него осталось, — это икающий сын. Он позволил им побыть в таком положении несколько мгновений, прежде чем Сплинтер ослабил хватку, давая Донателло возможность отступить, если понадобится, но мальчик стоял неподвижно, крепко вцепившись в мантию и прижимаясь лицом к его груди, теперь уже довольно болезненно. Он провёл мохнатой рукой по затылку своего сына и снова тихо вздохнул. - А теперь пойдём обратно, сын мой. Здесь сквозняк. Несмотря на нежелание отпускать его, Сплинтер смог относительно легко переместить Донателло из угла в канализации к входной двери. К тому времени его сын отпустил его халат и сделал шаг назад, но отказывался поднимать глаза. Сплинтер чувствовал, как от сына исходят волны неуверенности, стыда и страха. Гнев всё ещё присутствовал, но уже не так сильно, как раньше. С этим Сплинтер мог работать. Он взял сына за плечо и повёл обратно в дом. Они прошли мимо гостиной, где Микеланджело и Рафаэль всё ещё играли с машинками. Они прервали игру, чтобы посмотреть на них, и когда младший уже был готов что-то сказать, Сплинтер бросил на них строгий взгляд. Рафаэль, который гораздо наблюдательнее, чем кажется, заметил заплаканное лицо брата и его окровавленные костяшки пальцев, а затем повернулся к брату в оранжевой маске и щёлкнул его, чтобы отвлечь его внимание. - Ай! — воскликнул зелёная черепаха и шлёпнул брата в ответ. Сплинтер слышал их пререкания, когда проходил мимо, чтобы отвести сына в ванную. Он усадил упирающегося черепашку на сиденье унитаза и открыл аптечку, чтобы обработать руки сына. Донателло вёл себя тихо, даже не пискнул, когда на разорванную кожу брызнули спиртом, чтобы продезинфицировать её. Наконец, когда Сплинтер закончил зашивать руки сына, он опустился на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. За последний год его сыновья сильно выросли, и он знал, что им ещё есть куда расти, но Донателло по-прежнему оставался самым низкорослым из них. — Сынок, — начал Сплинтер, стараясь говорить мягко. Он не хотел, чтобы мальчик замкнулся в себе ещё до того, как они начнут разговор. — Ты не хочешь рассказать мне, что всё это было? Он понимал, что ответ будет категоричным «нет» и что его сын крайне неохотно будет говорить с ним после того представления, которое он устроил ранее. Но он также знал, что его сын — самый мудрый из них, и понимал, что ему не удастся избежать разговора на эту тему. - Я был зол. Ах, Сплинтеру следовало бы предвидеть это. Его сын был не таким разговорчивым, как Микеланджело и Рафаэль, которые выкладывали всё как на духу, и не таким, как Леонардо, который тоже не любил говорить, но не был настолько упрям, чтобы пытаться скрыть за лишними словами то, что от него требовалось. Донателло в совершенстве владел английским языком и был таким же упрямым, как Рафаэль. Теперь он был экспертом в поиске лазеек и способов уклониться от ответа, пока спрашивающий не начинал вдаваться в подробности или не сдавался окончательно. Сплинтер знал, что не может оставить всё как есть. Буря, бушевавшая в его сыне, была мощной, и если с ней не разобраться сейчас, она затаится и будет разъедать нежную душу его одарённого сына, пока не поглотит её. Её нужно победить сейчас, пока она не отступила в спешке и никто из них не смог до неё добраться. - Я понимаю, сынок, но почему ты разозлился? Донателло по-прежнему упорно не смотрел на него, плотно прижав подбородок к груди. Тогда Сплинтер наклонился вперёд, чтобы оказаться на одном уровне с сыном и заставить его посмотреть на него. Он не стал пытаться физически заставить черепашку посмотреть на него, позволив ему самому контролировать ситуацию. На секунду мокрые глаза встретились с глазами Сплинтера, но затем Донателло быстро опустил взгляд и посмотрел в сторону. В крошечной ванной комнате повисла тишина, прежде чем Донателло глубоко вздохнул. - Я слабый, - голос был тихим и полным стыда. У Сплинтера разрывалось сердце. Первым его порывом было успокоить сына, заверить его, что он не слаб, что он по-своему силён. Бой, который он только что устроил с обломками и стеной, показал Сплинтеру, насколько силён его сын на самом деле. Эти предметы отлетели далеко, а сам он сильно повредил руки всего несколькими ударами. Но он знал, что это прозвучит банально и ни к чему не приведёт. Ему всё ещё нужно было докопаться до сути. - Почему ты считаешь себя слабым? — спросил Сплинтер, положив свою тёплую руку на холодное колено сына. Донателло по-прежнему отказывался смотреть на него, но не отстранился от прикосновения. - Потому что я не могу быть ниндзя, как остальные, — сказал Донателло, и его голос задрожал от этого признания. - Они так хороши в этом, а я такой никудышный, - юный черепашка полностью отвернулся от Сплинтера и посмотрел на ванну слева от себя. - Я даже мешок для битья не могу пнуть. Сплинтер знал, что они приближаются к сути вопроса, но всё равно чувствовал, что что-то утаивается. Однако он решил попытаться разобраться с тем, что мог. - Ты очень способный ниндзя, сын мой. Если ты о сегодняшнем занятии, не будь так строг к себе. Ты всё ещё восстанавливаешься после тяжёлой болезни и ещё не на сто процентов в форме. Я не ожидал, что ты так быстро восстановишься, и не прошу тебя быть идеальным в каждой попытке. Разве не ты говорил мне, что учёные часто обнаруживают, что именно ошибки помогают им найти правильный путь к открытиям? - Донателло слегка кивнул, шумно шмыгнув носом. - Ты наверстаешь упущенное, сын мой. У твоих братьев были недели, чтобы отточить некоторые приёмы, которые ты продемонстрировал сегодня. - Но Лео попал в цель с первой попытки! — страстно воскликнул Донателло, и, похоже, они наконец добрались до сути проблемы Донателло. Зависть, которую он увидел в глазах сына, не была случайной. В этом сыне было так много такого, чего Сплинтер не мог понять. В интеллектуальном плане Донателло был на световые годы впереди любого существа, с которым Сплинтеру доводилось встречаться. Воистину, этот его тихий сын обладал умом, которому позавидовали бы многие ведущие мыслители вселенной, и его дары сделали бы этот и другие миры намного лучше. В эмоциональном плане Донателло был нежен, как летний ветерок, неизменно добр и самоотвержен до безрассудства. Никто не мог успокоить Рафаэля, не вспылив в ответ, как он сам, никто не мог уделить Микеланджело столько внимания, сколько он так отчаянно жаждал, не требуя ничего взамен, и никто не позволял Леонардо опираться на кого-то, кроме этого сына. Почти всё, что работало в их доме, было благодаря талантам обоих сыновей, и он искренне удивлялся, что Сплинтер даже не мог понять, с чего начать, чтобы достучаться до сына, который был так не похож на него. Но Сплинтер слишком хорошо знал того зеленоглазого монстра, который в данный момент пожирал его сына. Это давало мутировавшей крысе столь необходимое преимущество, чтобы попытаться достучаться до своего потерянного сына. — Понятно, — сказал Сплинтер всё тем же тихим голосом, и это заставило его сына слегка повернуть голову и посмотреть на него краем глаза. — Ты веришь, что твой брат выполняет все приёмы с первого раза? Дон слегка прищурился и кивнул. В додзё всегда хвалили старшего черепаху, и обычно он был не против. Он знал, что у каждого из них есть свои сильные и слабые стороны. Но иногда, как сегодня, это было уже слишком. Сплинтер на мгновение замолчал и рукой, которая не лежала на колене сына, задумчиво почесал подбородок. Наконец он убрал руку с подбородка и с колена ребёнка и поднялся. - Донателло, я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной, если не возражаешь. Это прозвучало как простая просьба, но даже Донателло с его склонностью к соблюдению правил понимал, что это была хорошо сформулированная команда, и, помедлив лишь мгновение, вскочил с сиденья унитаза и вышел из ванной вслед за отцом. Они миновали спальни и подошли к закрытой двери додзё. Ожидая, что они войдут, Донателло вопросительно посмотрел на Сплинтера, но тот просто остановился у двери и слегка приоткрыл её. Мастер-ниндзя жестом велел сыну заглянуть в образовавшуюся щель, и природное любопытство Дона заставило его немедленно подчиниться. Внутри он увидел, как его старший брат выполняет ката. Дон не слишком хорошо разбирался в ката и был уверен, что Сплинтер научил его этому в его отсутствие. Он снова почувствовал, как в нём поднимается гнев, но быстро подавил его, стараясь сосредоточиться на том, чему Сплинтер пытался его научить. Потому что, конечно же, отец собирался преподать ему урок. Именно так поступал его отец. Наблюдая за плавными и размеренными движениями Лео, он задумался, не пытается ли Сплинтер преподать ему урок, говоря, что он был прав в своей оценке, потому что именно так это и выглядело. Затем, неожиданно для всех, когда Лео замахнулся для удара ногой, очень похожего на тот, что он идеально выполнил на тренировке, он промахнулся и упал на бок, а не на ногу. Донни вздрогнул, потому что это выглядело болезненно, но Лео лишь на мгновение остался лежать на земле, чтобы прийти в себя, а затем поднялся и отряхнулся. Дон подумал, что брат собирается повторить удар. Он принял позу, как будто собирался сделать это снова, но, согнув колени, как будто собирался подняться, задержался в этом положении на несколько мгновений и начал что-то тихо напевать себе под нос. Дон едва мог расслышать, что он говорит, поэтому наклонился чуть ближе, прижавшись руками к приоткрытой двери. - Согни, затем разверни, — повторял Лео снова и снова. Затем он выпрямлял колени, прежде чем снова согнуть их, и так повторялось снова и снова. После нескольких повторений он отступал и начинал двигаться к тому месту, где должен был выполнить удар, но останавливался прямо перед тем, как его нанести. С каждым разом он отступал всё дальше и дальше, пока не доходил до начала ката и не повторял его снова и снова, всегда останавливаясь прямо перед тем, как нанести удар. Наконец, после, наверное, пятого раза, Лео справился, и удар получился идеальным. Но Лео, похоже, не был удовлетворён результатом, потому что, хотя ката должна была перейти в другое движение, он остановился и начал всё сначала, с того момента, когда он принял положение для удара ногой, и двигался в обратном направлении. Донателло просто стоял и смотрел, как его брат долго тренируется, чтобы отточить свои движения. Сплинтер видел, что его сын с его-то одарённостью уже начал усваивать эту мысль, но ему хотелось повторить её вслух и убедиться, что она закрепилась. - Как видишь, Леонардо очень старается, чтобы его движения были идеальными. Он тренируется и тренируется, чтобы каждое движение было именно таким, как я его научил. Как и у тебя, и в отличие от двух других твоих братьев, эти движения не даются ему легко. Он тренирует мышечную память, чтобы в нужный момент он мог выполнять эти движения, не задумываясь. Сплинтер несколько мгновений наблюдал за сыном, прежде чем продолжить. - Леонардо — перфекционист, и он очень строг к себе, когда у него не получается сделать что-то идеально. Он очень, очень старается показать, что всё, что он делает, даётся ему без усилий, потому что именно таким он хочет казаться. У него нет ни природного инстинкта к борьбе, как у твоих братьев, ни твоего природного таланта к запоминанию и целеустремлённости. Тебе достаточно один раз увидеть движение, чтобы точно знать, что нужно сделать для его выполнения. И даже если твое тело не слушается тебя, твоя сила духа позволяет тебе продолжать, пока ты не добьёшься своего. Он должен создать всё это сам. Дон ничего не сказал, он просто продолжал смотреть на брата с задумчивым выражением лица. Сплинтер положил руку ему на плечо, и черепашка наконец поднял взгляд, его глаза были сухими и ясными. - Так что не будь слишком строг к Леонардо за его стремление быть идеальным. И самое главное, не будь слишком строг к себе за свои мнимые недостатки и слабости. Ты сильнее, чем кажешься, и то, что не позволяет тебе сделать твоё тело, с лихвой компенсирует твоя сила воли. Сын ещё какое-то время смотрел на него снизу вверх, а потом кивнул. Дон повернулся к двери додзё и расправил плечи, прежде чем открыть её ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Он вошёл в комнату с решимостью, которая немного успокоила сердце его отца, сел на край мата и стал наблюдать, как его брат отрабатывает ката. Лео лишь на мгновение запнулся, осознав, что за ним наблюдают, но быстро взял себя в руки и повернулся к младшему брату. Он ободряюще улыбнулся Донателло, и Сплинтер с радостью заметил, что тот ответил ему тем же, прежде чем Лео снова сосредоточился на упражнении. Сплинтер ещё несколько мгновений наблюдал за двумя своими спокойными сыновьями, а затем закрыл дверь додзё и ушёл. Он знал, что это, скорее всего, не положит конец зависти Донателло к способностям его старшего брата, и не думал, что это положит конец его сомнениям в себе, но это был большой шаг в правильном направлении. А пока он пойдёт на кухню. После всего этого ему очень хотелось выпить чаю.