Белая лилия

Комната, где Эммерих принимал своих людей, всегда казалась Оскару неестественно, пугающе живой. Не из-за тяжелой антикварной мебели или присутствия хозяина, а из-за тишины. Она здесь была особенной — вязкой, плотной, словно вата, забивающая уши. Казалось, эта тишина обладала собственным слухом, жадно впитывая каждое слово, произнесенное в этих стенах, чтобы потом использовать его против говорящего. Кабинет напоминал склеп богатого покойника: стены были обшиты панелями из темного мореного дуба, поглощавшего любой звук. Скудный, пыльный свет пробивался сквозь высокое узкое окно, затянутое тяжелой бархатной шторой. Луч выхватывал из полумрака лишь край массивного стола и руки человека, сидящего за ним, оставляя остальное пространство во власти угрюмых, пляшущих теней. Пахло старой бумагой, дорогим воском и холодной, безжалостной властью. Оскар вошел, и дверь за его спиной щелкнула, издав сухой, окончательный звук — как затвор винтовки. В груди тут же стало тесно. Это было похоже на добровольный вход в клетку к сытому, но непредсказуемому тигру. Эммерих сидел за своим массивным столом, который больше походил на черный алтарь, нежели на рабочее место. Он не поднял головы. Его длинные, ухоженные пальцы с механической точностью перебирали стопку бумаг. Он держал листы с чрезмерной силой, белели костяшки — будто заранее знал, что написанное там ему не понравится, и готовился задушить гонца. Оскар остановился ровно в двух шагах от края стола — ни ближе, ни дальше. Выпрямился в струну, одернул манжеты, стараясь выглядеть абсолютно неподвижным и безупречным, как статуя. Но по спине, под крахмальной рубашкой, уже поползла холодная капля пота. — Господин Эммерих. — Его голос прозвучал глухо в этой ватной тишине. — У меня сведения, касающиеся объекта. Шуршание бумаги прекратилось мгновенно. Эммерих медленно, очень медленно поднял взгляд. Его глаза, обычно скрытые под тяжелыми веками, сейчас блеснули чем-то холодным и острым, как осколки льда на дне стакана. В этом взгляде не было интереса — только требование. — Говори. Оскар сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он знал, что этот отчет может стоить ему карьеры, а возможно, и зубов. — Адель Фогель. Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как надгробная плита. Оскар заметил, как от одного звука ее имени у Эммериха дернулась жилка на виске, а линия челюсти напряглась так сильно, что стало слышно, как скрипнули зубы. Это имя причиняло ему почти физическую боль — боль собственника, у которого крадут вещь. — Она… начала встречаться с Жаном Кирштайном. Звук был резким и страшным. Бумаги в руках Эммериха смялись с хрустом ломающихся костей. Он сжал кулак, превращая аккуратный отчет в бесформенный ком. Вены на тыльной стороне его бледной ладони вздулись синими жгутами, пульсируя от прилива крови. Секунда тишины — и он резко, с животной яростью отшвырнул их в сторону. Бумажный ком ударился о край стола, сбил чернильницу и упал на ковер. — Что? — голос Эммериха не повысился ни на октаву, но вспыхнул ледяным, контролируемым огнем. Он не кричал — крик был бы проявлением слабости. Его шепот был опаснее любого крика. — С кем? — С кадетом из сто четвертого набора, — отчеканил Оскар, глядя в точку над плечом начальника и стараясь, чтобы его тон не дрогнул. — Жан Кирштайн. Он… проявляет к ней внимание давно. Теперь — открыто. Они… утвердили отношения публично. В столовой. Наступила тишина. Та самая — живая, зловещая, давящая на барабанные перепонки. Было слышно лишь тяжелое, сиплое дыхание Эммериха. Он медленно поднялся из-за стола. Он не просто встал — он вырос над Оскаром, заслоняя собой тот скудный свет из окна. Его ладони с силой оперлись о полированную поверхность столешницы, пальцы растопырились, как когти хищника перед прыжком. Вся его фигура, затянутая в дорогой сюртук, излучала концентрированную, черную ярость. — Я предупреждал, — произнес он тихо, почти ласково, отчего у Оскара волосы встали дыбом на затылке. Он едва подавил инстинктивное желание сделать шаг назад. — Предупреждал и её жалких родителей, и тех идиотов, что должны были следить. Она обещана мне. Это сделка. И никто, слышишь, никто не имеет права даже дышать рядом с ней. У нее есть цена, и я ее заплатил. — Я понимаю, господин, — осторожно вставил Оскар, не отводя взгляда. — И я работаю над этим. Была предпринята попытка дискредитации, но… — Работай лучше! — рявкнул Эммерих, и маска спокойствия на долю секунды треснула. Он с силой оттолкнул ногой тяжелый дубовый стул, и тот с грохотом врезался в стену, оставив вмятину на панели. — Ты должен был решить проблему до того, как эта… эта грязь… — он брезгливо махнул рукой, будто слово «пара» пачкало его рот, — произошла. Мне не нужны оправдания. Мне нужны гарантии, Оскар! Ты стал бесполезен? Рид выдержал паузу, позволив первой волне хозяйского гнева разбиться о его каменное лицо. Он был хорошим слугой, но еще лучшим тактиком. Он знал, когда нужно молчать, а когда — предлагать кровь. — У меня есть план, господин. Есть зацепки. И есть инструменты, — начал он, понизив голос до доверительного полушепота. — В её отряде есть три кадетки — Марта, Рита и Джун. Глупые, завистливые, злобные и, что самое главное, абсолютно управляемые. Они ненавидят Адель, и это чувство можно… направить в нужное русло. Они уже пытались навредить ей, но действовали топорно. Им нужно руководство. Эммерих посмотрел на него исподлобья, как смотрят на пса, который принес добычу — грязную, но полезную. Его тонкие брови изогнулись в гримасе презрения. — Дальше. Что ты предлагаешь, чтобы этот фарс не повторился? — Через неделю Разведкорпус выходит на свою первую крупную операцию за Стену. — Оскар сделал шаг вперед. Его глаза потемнели от холодного расчета. — Там будет хаос. Будут титаны, паника, дыры в безопасности… Там удобно действовать. Там легче направлять события. И легче убирать лишние фигуры с доски. Эммерих замер. Он перестал дышать. Взгляд его остекленел, устремившись в пустоту, пока мозг просчитывал варианты. Секунды тянулись, как часы. Затем он медленно выпрямился, отрывая руки от стола и поправляя манжеты сюртука. — Лишние фигуры… — повторил он, смакуя слова. Тон стал ровным, как хирургическая сталь. — Ты имеешь в виду этого… щенка Кирштайна? — Он уже слишком близко, — спокойно подтвердил Оскар, чувствуя, что попал в точку. — И с каждым днем будет только хуже. Он вызывает у неё эмоции, он — её мотивация, он — помеха вашим планам. Он нарушает равновесие. Если убрать его тихо, аккуратно… прямо во время операции… его гибель спишут на несчастный случай или зубы титана. Статистика войны. Эммерих прошелся вдоль стола. Раз, два, три шага. Ковер заглушал звуки, делая его перемещения пугающе бесшумными. Он подошел к окну, глядя на серый двор, потом резко развернулся. — И Адель? — спросил он. В его голосе не было и капли сомнения, что именно этот вопрос волнует его больше всего. Жизнь соперника для него ничего не стоила, но собственность должна была остаться невредимой. — Она будет цела, — уверенно заверил Оскар. — Максимум — легкое ранение, чтобы вывести её из строя и отправить в тыл. И психологически сломлена ровно настолько, чтобы искать защиты. И пойти туда, куда вы захотите. Девушки готовы работать ради возможности «отомстить» ей. Они сами не поймут, что будут просто вашими инструментами. План аккуратный. Эммерих наконец-то немного выдохнул, напряжение в его плечах спало на миллиметр. Гнев уступил место холодному, системному расчету дельца. Он подошел к парню вплотную, так близко, что помощник почувствовал запах его терпкого одеколона. — Смотри мне, Оскар, — сказал он негромко, но так весомо, что воздух в комнате стал тяжелее свинца. Эммерих ткнул пальцем в грудь помощника. — Если с её головы упадет хотя бы один лишний волос… если вы перестараетесь… я с тебя шкуру сниму. Лично. По частям. И заставлю тебя смотреть. Оскар кивнул. Его лицо не выражало ничего, кроме фанатичной сосредоточенности. — Я всё предусмотрел, господин. Риски минимальны. Эммерих сверлил его взглядом еще секунду — долгую, выверяющую, ища тень лжи. А затем медленно вернулся в свое кресло, его движения снова стали плавными и ленивыми. — Хорошо. Делай. Но помни: Жан. Кирштайн. Должен… исчезнуть. - Он сделал паузу между словами, вбивая их, как гвозди в крышку гроба. — Без шума. Без лишних вопросов. Без следов. Словно его никогда и не было. — Понимаю. Тонкая, опасная тень скользнула по лицу Эммериха, превратив его в маску дьявола. Он сплел длинные пальцы в замок и положил подбородок на руки. — Посмотрим, — тихо произнес он, уже теряя интерес к собеседнику и возвращаясь к мыслям о своем, — насколько ты хорош в своем деле, Оскар. Твоя ценность зависит исключительно от результата. Ступай. Тот низко поклонился, его спина оставалась прямой и несгибаемой. Он развернулся на каблуках и вышел, мягко прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Оказавшись в коридоре, он на секунду прислонился к прохладной стене. Провел рукой по лбу, стирая выступившую испарину, и глубоко вдохнул спертый воздух коридора, который показался ему сладким после атмосферы кабинета. На его губах заиграла кривая усмешка. Он поправил воротник. — Исчезнуть так исчезнуть, — пробормотал он себе под нос, словно оценивая красоту собственной игры. Он двинулся по коридору быстрым, деловым шагом, уже прокручивая в голове карту предстоящей вылазки, маршруты снабжения и точки, где один "случайный" выстрел или перерезанный трос могли изменить судьбы троих людей навсегда.

***

Комната для хранения списанного снаряжения была, пожалуй, самым мрачным местом во всем корпусе, напоминающим склеп для мертвых механизмов. Она находилась в дальнем конце подвального крыла, куда даже крысы заглядывали неохотно. Воздух здесь стоял плотный, неподвижный, тяжелый от запаха прелого брезента, прогорклого машинного масла и въедливой, многолетней сырости, от которой першило в горле. Оскар выбрал это место не случайно. Сюда никто не спускался без прямого приказа, а толстые каменные стены, покрытые пятнами селитры, жадно поглощали любые звуки, делая комнату идеальным каппканом для тайной встречи. Единственным источником света была узкая трещина в кладке под самым потолком, через которую просачивался мутный, серый луч уличного фонаря, в котором танцевали миллионы пылинок. Тяжелая дверь тихо, с протяжным стоном ржавых петель, закрылась за их спинами, отрезая девушек от безопасного мира казарм. Марта вошла первой. Её шаги были резкими, уверенными, каблуки гулко цокали по каменному полу, выбивая эхо. Она несла себя как королева, попавшая в изгнание. Рита и Джун семенили чуть позади, сбившись в тесную кучку, словно испуганные овцы. Их глаза нервно бегали по углам, где громоздились горы сломанных приводов УПМ, похожие на скелеты странных зверей. Оскар уже был там. Он стоял, небрежно прислонившись бедром к длинному верстаку, покрытому сантиметровым слоем пыли. Самое жуткое было в том, что он казался частью этой темноты. Он не улыбался, не проявлял нетерпения. Просто смотрел — спокойно, оценивающе, немигающим взглядом, как энтомолог смотрит на жуков в банке. — Вы хотели нас видеть? — первой нарушила тишину Марта. В её голосе звенела вызывающая наглость — защита того, кто привык нападать первым. Она скрестила руки на груди, вздернув подбородок. — Мы здесь. Надеюсь, это стоит того, чтобы пропускать ужин. Оскар медленно отлепился от стола. Его движение было плавным и текучим, лишенным человеческой резкости. — Ужин подождет. То, что я предложу, насытит вас куда больше, — его голос был тихим, обволакивающим. — Мне нужна помощь. Услуга. И вы — единственные, кто обладает нужной квалификацией и... личной мотивацией. Рита нервно дернула рукав форменной куртки, её взгляд зацепился за старую, ржавую бочку в углу, с которой капала вода: кап... кап... кап... — А что за услуга? — спросила она, и её голос дрогнул, став тонким, почти писклявым. — Мы не хотим проблем с Эрвином. Рид не сразу ответил. Он прошелся вдоль верстака, проведя пальцем по пыльной поверхности, оставляя темную полосу. — Проблем не будет, если вы будете умными. Адель Фогель мешает людям, которым... категорически нельзя мешать. — Он сделал паузу, пробуя имя на вкус. — И у вас, как я успел заметить, с ней — своя, очень личная и очень болезненная история. Не так ли? Губы Марты дрогнули в едва заметной, хищной ухмылке. В её глазах вспыхнул злой огонек. — Вы наблюдательный. Для штабной крысы. Оскар пропустил оскорбление мимо ушей. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в их личное пространство. Его тень накрыла девушек, как черное крыло. — Мне нужно, чтобы её мальчик — Жан Кирштайн — оказался... временно недееспособным во время предстоящей вылазки. В комнате повисла тишина, нарушаемая только капаньем воды. — Что? — выдохнула Джун, прижимая ладонь ко рту. — Ничего смертельного, — продолжил Оскар ровным тоном, словно читал инструкцию по сборке мебели. — Ничего громкого. Просто... техническая накладка. Сломанное снаряжение — вполне подойдет. УПМ — механизм сложный, капризный. Вы знаете лучше меня: один ослабленный винт на приводе троса, микротрещина в газовом клапане, пережатый поршень... И боец выбывает из игры. Рита побледнела так сильно, что в полумраке её лицо стало похоже на маску. — Это... это же вылазка за Стены! — прошептала она. — Если УПМ подведет в воздухе или рядом с титаном... он может убиться. Насмерть. — Или стать приманкой, пока чинит привод, — добавила Джун, её глаза расширились от ужаса. — Это трибунал. Нас повесят. Оскар поднял руку ладонью вперед, останавливая поток паники. Жест был властным и успокаивающим одновременно. — Я же сказал: аккуратно. Он не погибнет, если вы сделаете всё правильно. Просто потеряет маневренность. Вылетит из строя в первые минуты и будет отправлен в тыл на повозке. А это ровно то, что нужно. Он не должен геройствовать. Он должен исчезнуть с поля зрения. Марта, до этого молчавшая, вдруг шагнула вперед, оказавшись лицом к лицу с Оскаром. Она не боялась. — И что мы получим? — спросила она жестко. — Кроме страха и "чистой совести"? Зачем нам рисковать головой ради ваших игр? — Возможность наконец-то поставить Адель на колени, — Оскар улыбнулся одними губами. Улыбка вышла мертвой. — И возможность показать ей, что её место здесь не золотое. Что мир не крутится вокруг неё. Что за высокомерие платят. Разве не этого ты хочешь, Марта? Смотреть, как она страдает? Рита нахмурилась, явно колеблясь между страхом и давлением подруги. — Но Адель... она же никому ничего плохого не сделала... Она просто... Марта резко развернулась к ней, её лицо исказилось от ярости, как от удара током. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! — рявкнула она так, что эхо отскочило от стен. Оскар удовлетворенно прищурился. Он нашел кнопку. — Вот именно, — мягко подтолкнул он. — Объясни им, Марта. Пусть знают правду. Марта тяжело дышала, её грудь ходила ходуном. Вся накопленная за годы желчь просилась наружу. — Её отец. Элиас Фогель. — Она выплюнула это имя, как комок грязи. — Знаете, что сделал этот святоша? — Её голос задрожал от глубокой, укоренившейся ненависти. — Он украл у моего отца всё! Дом, землю, дело семьи, которое мы строили поколениями. Мой отец был честным торговцем, он заключил сделку, но не знал, что Фогель найдет лазейку в законе! Этот ублюдок обобрал нас до нитки, законно, с улыбкой на лице! Она начала мерить шагами тесное пространство комнаты, размахивая руками. — Мы были нормальными людьми! А стали нищими! Мой отец спился за три года, потому что не мог смотреть в глаза нам с матерью. Мать свела себя в могилу нервами и работой прачкой. А Фогель? — Она перекосилась, её красивое лицо стало уродливым от злобы. — Ходил героем, сидел в совете подле Короля... и растил свою идеальную дочку в шелках и тепле! Рита и Джун вжались в стену. Они слышали обрывки, но никогда — всю историю целиком, с таким накалом боли. — Адель всю жизнь жила, как принцесса! Красавица, умница, папочка сдувал с неё пылинки... А мы? Мы выживали в грязи! И теперь, здесь, она снова получает всё! — Голос Марты сорвался на визг. — Она даже парня заполучила лучшего! Жан... он же не смотрит больше ни на кого. Только на неё. Как будто она соткана из света, а мы — мусор под ногами! Оскар слушал, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но в мыслях он аплодировал. Идеальный инструмент. Зависть и обида — лучшее топливо. — Я хочу, чтобы она поняла, — прошипела Марта, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что мир не будет ей улыбаться вечно. Что всё, что у неё есть — её счастье, её защита, её любимый — можно потерять. В одну секунду. Я хочу видеть её сломленной. Оскар кивнул. — Значит, мы понимаем друг друга. Жан — это её броня. Лишите её брони. Пусть она почувствует страх за него. Пусть увидит его беспомощным. Рита всё еще мялась, кусая губы до крови. — Это... это уже не просто подножка в коридоре или испорченная форма. Это диверсия. Это против всех правил. Если нас поймают.. . — Никто не поймает, — отрезал мужчина, его голос стал жестким, как удар хлыста. — Вы сделаете всё тихо. Ночью. УПМ будет выглядеть как изношенный, старый образец. Недосмотр механика. Никаких подпиленных тросов — это слишком явно. Просто... ослабленная фиксация баллона. Или заедающий курок. "Несчастный случай" в суматохе боя. Хаос спишет любые ошибки. Там будут сотни трупов, никто не станет расследовать поломку одного привода. Джун нервно дернула себя за косу. — Но Жан... он ведь лично нам ничего не сделал. — Но он сделал ей! — огрызнулась Марта, её глаза горели фанатизмом. — Он делает её сильной. Если убрать его — она останется одна. И поймет своё место. Оскар подошел к двери и положил руку на ручку, давая понять, что разговор подходит к концу. — Видите? Вы уже почти всё решили сами. Рита тихо спросила, почти шепотом, глядя в пол: — А если... кто-то еще пострадает? — Пострадает только тот, кому положено, — сказал Оскар так ровно, что по спинам девушек пробежал холод. — И да... Важная деталь. Господин строго, категорически запретил трогать саму Адель. Ни царапины. Ни синяка. Волос с её головы упадет — вы ответите головой. Она должна быть физически невредима. Только морально. Понятно? Марта фыркнула, поправляя волосы. — Я не собираюсь ломать ей кости, мне не нужна драка. Я хочу сломать её душу. Это совсем другое. — Тогда мы договорились? — спросил он, сверля их взглядом. Рита и Джун молчали, переглядываясь. В их глазах был страх, но страх перед Мартой и Оскаром оказался сильнее совести. Они медленно, неохотно кивнули. Марта же кивнула резко, с готовностью хищника, почуявшего кровь. — Договорились. Оскар открыл дверь, впуская в затхлую комнату немного свежего воздуха из коридора. — Через три дня — вылазка. У вас три ночи, чтобы найти доступ к складу снаряжения. Уберите Кирштайна. Тихо. Аккуратно. Без следов. Тогда я помогу вам... решить вашу проблему с Адель окончательно. Я дам вам власть над ней. Девушка улыбнулась впервые за весь разговор. В тусклом свете луча эта улыбка показалась страшной — оскал загнанного зверя, которому дали шанс укусить. — Считайте, он уже не жилец... то есть, не боец, — поправилась она. Они вышли в коридор, оставив Оскара одного в пыльной темноте. Он подождал, пока стихнут шаги, и позволил себе редкую, сухую усмешку. — Зависть — страшная сила, — прошептал он в пустоту. — И такая полезная.

***

Вечер подступал к лагерю медленно, словно хищник, окружающий добычу. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровую, болезненную полосу на западе, которая быстро тонула в синеве. Казармы стихли, тренировочный плац опустел, превратившись в серое пыльное поле. Воздух стал холоднее и гуще, наполняясь запахом сырой земли и остывающего камня. Адель возвращалась со двора в свой корпус. Её мысли всё ещё возвращались к Жану, к теплу его рук, но реальность лагеря быстро охлаждала романтический настрой. Она шла размеренно, слушая, как гравий хрустит под подошвами сапог. Взгляд, привыкший подмечать детали, случайно зацепился за смазанное движение у дальнего склада снаряжения. Это было старое здание с деревянными стенами, почерневшими от времени и дождей, которое сейчас выглядело огромным темным пятном в наступающем мраке. У закрытых дверей, сливаясь с тенями, стояли две фигуры. Рита и Джун. Они стояли слишком близко к входу, словно цепные псы, охраняющие кость. Их позы выдавали крайнюю степень напряжения: плечи подняты, головы втянуты. Рита нервно теребила рукав форменной куртки, накручивая ткань на палец до побеления, а Джун кусала губу, не сводя глаз с угла здания, откуда мог появиться патруль. Адель остановилась в тени дерева, приподняв бровь. Интуиция неприятно кольнула в затылок. Она шагнула на свет, намеренно громко наступив на сухую ветку. Треск прозвучал как выстрел. — Девочки, вы тут что, ночной пикник задумали? — её голос был ровным, но в тишине прозвучал пугающе громко. — У склада списанного хлама? Странный выбор места. Здесь пахнет только машинным маслом, плесенью и крысами. Обе подпрыгнули одновременно, будто Адель вынырнула прямо из-под земли. Рита дернулась так резко, что ударилась локтем о стену, а Джун судорожно вздохнула. В их расширенных глазах, поймавших остатки света, отразился неподдельный, животный страх. — Ты… ты чего тут шляешься? — выпалила Рита. Её голос сорвался на фальцет, став тонким и визгливым. Она попыталась заслонить собой дверь, хотя та и так была закрыта. — Я здесь живу, во всяком случае, — спокойно ответила Адель, подходя ближе. — А вы? Вас-то что сюда привело? Ужин был полчаса назад в другой стороне. Джун сглотнула — громко, болезненно. Адель видела, как дрожат её руки. Она медленно, шаг за шагом, сокращала дистанцию, наблюдая, как обе девушки инстинктивно вжимаются в шершавые доски стены, словно желая раствориться в древесине. — Давайте-ка без загадок, — голос Адель стал жестче, приобретая металлические нотки. — Что вы тут делаете? — А… а мы просто стояли! Ждали! — пролепетала Джун, глядя куда угодно, только не в глаза Адель. — Ага. Как статуи. Целились взглядом в дверь так, будто внутри ваш долгожданный принц с зарплатой за десять лет. Ваш вид говорит о том, что вы тут точно не звездами любуетесь. Рита скривилась, её лицо пошло красными пятнами, заметными даже в сумерках. Страх сменился защитной агрессией. — Ты… ты вообще не лезь к нам, Фогель! Мы стояли — и всё! Тебе какое дело?! Вали к своему Кирштайну! — Всё? Точно всё? — Адель наклонила голову, сканируя их. — Тогда почему вы дрожите, будто у вас за спиной титан размером со стену Роза? Вы так нервничаете, что от вас скоро искры полетят. Джун закашлялась от нервного спазма. Рита закусила щеку изнутри. — Ты… ты нас достала уже! Ходит тут, всем указывает, королева нашлась! — Девочки, расслабьтесь, — голос Адель стал ледяным, пронизывающим. — Я всего лишь спросила, что вы забыли возле склада с запасными частями УПМ. Может, решили вломиться? Сломать что-нибудь? Или, наоборот, спрятать? И тут их перекосило. Словно она наугад ткнула пальцем в темноту и попала точно в открытую рану. — Н-не смей так говорить! Ты ничего не знаешь! — выдохнула Джун, отшатываясь. — А то что? Просветите меня. В этот момент тишину вечера разрезал звук открываемой задвижки. Тяжелая дверь склада за их спинами чуть приоткрылась, и из черноты проема вышла третья фигура. Раздались тяжелые, уверенные шаги. И знакомый голос — резкий, наглый, пропитанный ядом — ударил по ушам. — А ну отойди от моих девочек. Адель прикрыла глаза на секунду, подавляя вздох раздражения. Марта. Она вышла из темноты склада, не торопясь, хозяйским шагом. В одной руке она держала увесистый, потертый холщовый мешок. При каждом её шаге внутри мешка что-то звякало — глухо, металлически. Тяжелый, характерный звук инструментов, ударяющихся друг о друга. На лице Марты играла кривая ухмылка, полная превосходства. — Что ты тут устраиваешь, Фогель? Опять своей кислой мордой портишь нам воздух? — Твои девочки были подозрительно близко к складу, — ровно ответила Адель, переводя взгляд с Риты на Марту, а затем — на мешок в её руке. — Я спросила — что делают. Ты как всегда — наезжаешь. А ты, я смотрю, решила заняться ремонтом на ночь глядя? Марта перехватила мешок поудобнее, пряча его за ногу, но сделала это слишком нарочито. — Адель, ты же понимаешь… — она сделала шаг ближе, почти вторгаясь в личное пространство Адель. Теперь блондинка чувствовала запах её сладких духов, смешанный с едким запахом машинного масла, идущим от одежды Марты. — Некоторым людям не нужно ничего делать, чтобы бесить. Ты — вот одна из таких. Просто фактом своего существования. Адель усмехнулась. Холодно, одними губами. — Взаимно, Марта. Но я хотя бы не шиплю на людей просто потому, что у них жизнь сложилась чуть лучше. Зависть вызывает морщины, ты знала? Глаза той сузились до змеиных щелей. Рита и Джун замерли, боясь дышать. Воздух между девушками наэлектризовался. — Ты думаешь, если тебя разок кто-то похвалил, если Жан посмотрел в твою сторону, то ты теперь особенная? — Марта говорила тихо, ядовито, брызгая слюной. — Скажу по секрету… Ты — никто. Обычная деревенщина, которую зачем-то взяли в кадетский корпус. Очередная жалкая кукла, играющая в героя. Адель не дрогнула. Только пальцы, спрятанные в карманах куртки, сжались в кулаки до боли в ногтях. — Забавно. Обычно так говорят те, кто сам чувствует себя мусором и пытается это компенсировать злостью. Тебе помочь донести мешок? Он кажется тяжелым для твоей хрупкой самооценки. Лицо Марты дернулось. Она наклонилась к самому уху Адель. — Ты ещё пожалеешь, Фогель, — прошептала она, и её голос был пропитан такой густой, обещающей угрозой, что у Адель пробежал холод по спине. — Поверь… очень скоро. Ты даже не представляешь, что именно ты потеряешь. И как больно это будет. Адель выдержала взгляд, не моргая. — Угрожаешь, Марта? На плацу? При свидетелях? Смело. Или глупо. — Я? Ты же знаешь — я ангел, — Марта отстранилась, нацепив маску невинности, которая трещала по швам. Её взгляд метнулся к мешку в руке. — Но вот ты… Ты сама себе могилу роешь. И тянешь за собой других. Адель фыркнула, кивнув на её ношу. — Ну-ну. Закопаешь меня? Лопатой из своего мешка? Судя по звуку, там целый арсенал. Гаечные ключи? Отвертки? Марта на секунду растерялась. Она поняла, что прокололась со звуком. Адель едва заметно усмехнулась, заметив эту заминку. — Дам совет, Марта. Если хочешь выглядеть невинной овечкой — выбери аксессуар полегче. И вымой руки. Они в масле. Марта резко глянула на свои ладони — на пальцах действительно чернели следы смазки. Она спрятала руку в карман, поняв, что проиграла этот раунд словесной дуэли, но дело своё она уже сделала. — Пошли, — резко бросила она подругам. — Мы здесь уже надышались этой вонью. Пора. Она развернулась так резко, что волосы хлестнули её по плечам, и быстро зашагала прочь в сторону женских казарм. Рита и Джун поспешили за ней, словно две тени, семеня ногами и оглядываясь на Адель. Та осталась стоять одна посреди пустынного двора. Ветер усилился, трепля полы её куртки. Только когда троица окончательно растворилась в темноте, она позволила себе выдохнуть. Плечи расслабились, но тревога никуда не ушла. — Что же вы задумали, идиотки? — прошептала она в пустоту, потирая висок. В этот момент что-то кольнуло её в спину. Ощущение чужого взгляда. Не злобного, как у Марты, а холодного, сканирующего, тяжелого. Словно на неё смотрело дуло заряженного ружья. Адель резко обернулась, озираясь по сторонам. Пусто. Слишком пусто. Только скрип веревок на флагштоке да шелест сухой травы. А высоко над ней, на плоской крыше соседнего ангара, в самой густой тени трубы, кто-то едва заметно пошевелился. Капитан Леви. Он сидел на корточках, сливаясь с черепицей, скрестив руки на груди. Его поза была идеальной, неподвижной, как у горгульи. Ветер трепал его черный волосы, но серые глаза оставались неподвижными. Он видел всё. Он видел нервозность Риты. Видел мешок в руках Марты. Слышал металлический звон. Видел следы масла на руках. И слышал угрозу. Его глаза слегка сузились. «Инструменты ночью у склада, — пронеслось в его голове. — Грязь на руках. Угрозы Фогель. Это не просто девчачьи разборки. Это подготовка». Он не стал вмешиваться. Не пошел за Адель. Не окликнул её. Это была не его битва — пока что. Но информацию он принял. Леви бесшумно поднялся и исчез в темноте крыш так же тихо и быстро, как призрак, оставив за собой лишь едва уловимое ощущение стальной, наблюдающей воли, которое ещё долго не давало Адель покоя. Обратный путь по коридору корпуса показался Адель бесконечным. Каменные стены, сложенные из грубых серых блоков, давили с двух сторон, а пляшущие от сквозняка тени сгущались в углах, принимая причудливые, угрожающие очертания. В ушах всё ещё стоял звон после разговора с Мартой — её слова, наглые, липкие и ядовитые, въелись в память, словно кислота. Внутри, где-то под ребрами, неприятно царапало — будто маленький, злой зверек с острыми когтями пытался выбраться наружу. Это было не просто раздражение. Это было гнетущее чувство несправедливости и чужой, слепой ненависти, от которой хотелось отмыться под горячим душем. Адель шла быстро, почти бежала, стуча каблуками по полу, но нервозность не отставала. Она цеплялась за волосы холодным дыханием вечернего воздуха, просочившегося через щели в окнах. «Почему она так на меня влияет?..» — пронеслось в голове. Нет, не влияет… Давит. Марта была настолько уверена в своем праве унижать, настолько пропитана своей искаженной «правдой», что это оставляло мерзкое, горькое послевкусие. Адель резко выдохнула, выпустив изо рта облачко пара, и потрясла головой, пытаясь физически стряхнуть с себя наваждение. Не хватало ещё принести эту гадость к друзьям. Она натянула на лицо привычную маску спокойствия, поправила растрепавшиеся волосы и решительно толкнула тяжелую двустворчатую дверь столовой плечом. И мир мгновенно изменился. Удар тепла был почти физическим. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами разваренной каши, крепкого травяного чая, сушащейся у огня одежды и множества людей. Яркий, янтарный свет десятков подвесных керосиновых ламп заливал огромное помещение, разгоняя любые тени. Гул голосов, звон ложек о жестяные миски, взрывы хохота и скрип лавок сливались в единый шум — шум жизни. Адель замерла на пороге, моргая. После могильного холода улицы и сырости склада столовая казалась другим измерением. Безопасным островом. Она скользнула взглядом по рядам и почти сразу нашла своих. Они оккупировали длинный стол у самой стены, подальше от входа. Саша развалилась на лавке, обнимая обеими ладонями огромную глиняную кружку, словно грела об неё душу. Перед ней лежала горка корок от хлеба, которые она, видимо, собрала со всего стола. Конни, сидя на столешнице, что-то азартно доказывал Армину, тыкая пальцем в развернутую на столе схему построения. Его лицо было перемазано чем-то сладким, а глаза горели энтузиазмом. Микаса сидела чуть в стороне, прямая и неподвижная, как статуя. Её красный шарф был повязан высоко, скрывая подбородок. Она медленно пила чай, но её взгляд, как всегда, сканировал периметр. Эрен хмурился, покусывая губу и нервно крутя в пальцах ложку, но слушал Конни внимательно. А Жан… Жан сидел с краю, отвернувшись от общего спора к окну. Но стоило двери скрипнуть, впуская Адель, он вздрогнул. Резко повернул голову, и его лицо, до этого напряженное и хмурое, мгновенно разгладилось. Он посмотрел на неё так, будто в темной комнате зажгли свет. Эрен заметил её вторым. — О, явилась! — он махнул рукой, подзывая её, как к костру. — А то мы уже ставки начали делать, что Жан тебя обратно не пустил и держит в заложниках в коридоре. Где ты застряла? Жан поперхнулся воздухом, закашлялся и бросил на Йегера испепеляющий взгляд: — Эрен! Заткнись! — А что? — Йегер невинно распахнул свои огромные зеленые глаза, откидываясь назад. — Ты же на дверь пялился последние двадцать минут. И сейчас выглядишь слишком довольным. Аж противно. Адель подошла к столу, стараясь, чтобы походка была легкой. Она облокотилась о край столешницы и изобразила максимально скучающее выражение лица, хотя сердце предательски екнуло от того, как они её ждали. — Боже, вы трое — как бабки на лавке, обсуждающие соседей. Сидите у печки, кости греете и сплетничаете. — Это кто трое? — возмутился Конни, прижимая ладонь к груди с наигранной обидой. — Я вообще чай пью! И говорю о высокой тактике фланговых маневров! — Угу, — глубокомысленно хмыкнула Саша, делая громкий глоток из кружки. — И уши навострил так, что они скоро улетят. Ждешь новости столетия: кто кого за руку взял. Армин поднял голову от карты и мягко, понимающе улыбнулся. Он был единственным, кто не смеялся. В его голубых глазах мелькнуло беспокойство — он был слишком проницателен и сразу заметил напряжение в плечах Адель, её бледность. Он понял: она пришла после чего-то неприятного. И так же он понял, что спрашивать сейчас не стоит. — Присаживайся, Адель, — он подвинулся, освобождая место на лавке. — Мы как раз… эээ… обсуждали завтрашнюю логистику. Она села, чувствуя, как жесткое дерево лавки кажется мягче перины после того, что было на улице. Жан тут же — будто случайно, не глядя на неё — придвинул к ней свою запасную кружку. От неё шел пар. — Это тебе… если хочешь. Я взял на всякий случай. Он еще горячий, с мятой. — Спасибо, — тихо ответила она. Голос предательски дрогнул, прозвучав тише и слабее, чем она планировала. Жан заметил это. Кончики его ушей порозовели, он нервно дернул плечом, но не отстранился. Наоборот, он незаметно подвинулся ближе. Буквально на полсантиметра. Но этот крошечный сдвиг ощущался как мощная стена поддержки. — Так что, — Эрен сложил руки на груди, и в его глазах заплясали бесенята, — может, ты нам наконец расскажешь, каково это — официально встречаться с самым занудным, ворчливым и самовлюбленным человеком в 104-м корпусе? Жан подпрыгнул на месте, выпрямив спину, как будто проглотил шомпол. — Эрен, я сейчас тебя… клянусь стенами, я тебя ударю! — О-о-о, пошло, — довольно протянула Саша, отставляя пустую кружку и потирая руки. — Да, Адель, расскажи! Каково это — быть девушкой парня, который каждое утро тратит полчаса на укладку и ругается даже с ветром? — Он не ругается с ветром, — парировала Адель, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Потому что ветер не может ему ответить! — мгновенно вставил Конни, торжествующе хлопая ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. Жан издал протяжный, мученический стон и закрыл лицо обеими ладонями, полностью капитулируя. — Господи… за что? Почему я вообще позволил Эрену открыть рот? Я знал, что это кончится катастрофой. Эрен гордо вскинул подбородок, довольный произведенным эффектом. — Потому что я — голос разума и правды. — Ты — голос катастрофы и суицидальных наклонностей, — ровно произнесла Микаса, не отрывая взгляда от своей кружки. Её тон был настолько серьезным и безэмоциональным, что стол на секунду затих, а затем взорвался хохотом. Смеялся даже Армин. Адель не выдержала. Она рассмеялась — сначала тихо, потом громче, искренне, всем сердцем. Она смеялась, чувствуя, как то темное, липкое и тяжелое, что поселилось внутри после слов Марты, начинает трескаться и осыпаться, словно старая штукатурка. Этот здоровый, глупый, громкий смех друзей вымывал яд. Словно эта компания своим шумом, идиотскими шутками и вечными подколами строила вокруг неё невидимую крепость, сквозь которую не могли пробиться никакие злые шепотки. Они сидели вплотную, плечом к плечу. Тепло их тел согревало лучше любого огня. В какой-то момент, когда общий гул немного стих, Жан слегка наклонился к ней. Его дыхание коснулось её виска, щекоча кожу. — Ты точно в порядке? — спросил он одними губами, так тихо, чтобы услышала только она. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас плескалась чистая, неприкрытая тревога. Он сканировал её лицо, ища следы обиды или боли. Адель посмотрела на него. Встретила его взгляд — теплый, янтарный, живой. Сквозь шум столовой, запах каши и смех Саши она видела только его. И поняла: да. Сейчас — да. — Я просто… устала, — честно шепнула она в ответ. — Устала от человеческой глупости. — Если кто-то тебя достает, — начал Жан, и его голос затвердел, плечи напряглись, выдавая готовность броситься в бой, — только скажи. Имя. Я пойду и… — Он пойдет и получит по морде, а потом нам его спасать, — радостно вмешался Эрен, который, как оказалось, тоже всё слышал своим «титаническим» слухом. — Нет! — взвился Жан, краснея уже до корней волос и яростно размахивая руками. — Я цивилизованный человек! Я умею вести переговоры! Я поговорю с ним! — С тех пор как? — невинно уточнила Саша, подпирая подбородок кулаком. — С тех пор, как подрался с Эреном из-за лишней порции мяса? Жан снова скрутился в позу эмбриона, закрыв голову руками. Его протест был окончательно подавлен. — Можно… пожалуйста… просто пить чай? И не комментировать каждое мое движение? Я вас ненавижу. Всех. — И мы тебя любим, Жан, — улыбнулся Армин. Адель улыбнулась широко и свободно, делая глоток горячего, сладкого чая с привкусом мяты. Тепло разлилось по груди, окончательно изгоняя холод подвала. Завтра была вылазка. Первая, настоящая, страшная. Где-то там, за Стенами, бродили титаны, и тень надвигающейся бури уже висела над ними всеми. Но прямо сейчас она была здесь. В центре тепла и света. С человеком, который готов был «поговорить» с кем угодно ради неё, и с друзьями, которые не дадут ей упасть. Ей стало легче дышать. И впервые за вечер она подумала, что всё, возможно, будет хорошо.

***

Адель проснулась задолго до того, как казармы смогли издать первый, простуженный и ненавистный звук горна. Пробуждение было резким, как удар током. Она просто открыла глаза в темноте — и поняла, что больше не уснет. Внутри, под тонкими ребрами, всё сжалось в тугой, пульсирующий узел: страх перед неизвестностью, напряжение перед 57-й экспедицией и липкое, грязное послевкусие от встречи с Мартой. Стены казармы давили. Храп соседок казался оглушительным. Она не могла оставаться в постели. Тихий ужас, смешанный с осознанием, что Жан будет сражаться там, внизу, рядом с ней, выгнал её на воздух. Она выбралась на крышу по лестнице. Здесь дышалось легче. Высота всегда давала иллюзию контроля. Адель сидела на самом краю карниза, свесив ноги в бездну и обхватив себя руками за плечи, пытаясь сохранить остатки тепла. Её распущенные светлые волосы хлестали по лицу от порывов холодного, предрассветного ветра, который пробирал до костей. Воздух был прозрачным, колючим и пах озоном. Горизонт только-только начинал светлеть, неохотно меняя черный бархат ночи на тревожный темно-фиолетовый. Внезапно она почувствовала физическое ощущение присутствия. Не звук шагов — Жан умел ходить тихо, когда хотел, — а просто сдвиг в пространстве. Тепло за спиной. — Ты опять сбежала на крышу, как бродячий кот, — произнес знакомый голос. Он звучал хрипловато со сна, но с той самой привычной долей ворчания, которая всегда её успокаивала. — Я уже начинаю подозревать, что ты тут тайно живешь, как горгулья, охраняя этот чертов карниз. Адель медленно обернулась. В предрассветных сумерках лицо Жана казалось бледным, но глаза смотрели ясно. Она позволила себе слабо улыбнуться, не пытаясь скрыть усталость. — Жан… Ты выглядишь хуже, чем я. А это достижение, учитывая, что я вообще не спала. — Спасибо, — он сел рядом, не спрашивая разрешения. Его плечо коснулось её плеча, и Адель почувствовала, как от этого касания по телу разливается волна тепла. — От девушки мечты не каждый день услышишь такие комплименты в 4 утра. — Ну ты же знаешь, я безнадежный романтик, — она отмахнулась, пытаясь вернуться к привычной иронии, которая служила ей щитом. — Мне бы только свечи, лепестки роз и немного мрачного сарказма на десерт. Без него я задыхаюсь. — Сарказм у тебя, конечно, первосортный, — он скользнул по ней взглядом — мягким, внимательным, изучающим. Он не смеялся. Его глаза пытались прочесть её, словно карту, выискивая причину её бегства сюда. — А вот взгляд… пустой. Усталый. Что-то случилось, Адель? Кроме очевидного страха перед тем, что ждет нас за воротами? Она дернулась, будто он коснулся открытой раны. Защитные механизмы сработали мгновенно. — Не начинай. Я не луковица и не рыба, которую надо чистить слоями, — пробурчала она, уставившись на серую черепицу. — Просто не спала, и всё. Нервы. — И я, — просто ответил он. Голос был тихим, почти исповедальным, лишенным его обычной бравады. Она удивленно посмотрела на него, приподняв бровь. — Да ладно? Ты? Ты же обычно спишь, как убитый, даже если рядом Эрен орет во сне. — А ты думала, я такой бесстрашный герой? — он хмыкнул, признавая свою слабость, но без драматизма, а с честной, взрослой усталостью. — Я всё тот же Жан, который вечно всё усложняет, переживает и боится за свою шкуру. А сегодня мы выходим за Стену. Туда, где люди — просто еда. — Он сжал кулак, лежащий на колене, так, что побелели костяшки. — И теперь у меня есть дополнительная, чертовски весомая причина сходить с ума от страха. — Дополнительная? — переспросила она шепотом, хотя уже знала ответ. — Да. Ты. Пауза повисла между ними, наполненная только свистом ветра. Жан поднял взгляд на небо, где первые лучи солнца боролись с тьмой. — Адель… Я хотел поговорить. Нормально. Без шуток. — Его голос стал твердым, словно он перешагнул через невидимый барьер. — Перед тем, как мы уйдем. Чтобы между нами не осталось недосказанности. — Тогда ты точно драматизируешь, — буркнула она, но сама подвинулась еще чуть ближе, почти прижавшись к нему боком. Это был её безмолвный ответ. — Говори, Жан Кирштайн. Он глубоко вдохнул, наполняя легкие холодным воздухом, и выпрямил спину. — Мне страшно. И я знаю — тебе тоже, хоть ты и строишь из себя железную леди. Но я хочу, чтобы ты понимала: я рядом. Я буду твоим правым флангом, твоим чертовым компасом, твоей тенью. Я не позволю тебе пропасть в этой мясорубке. — Он повернулся к ней, и его взгляд пронзил её насквозь. — Мы вытащим друг друга. Даже если придется орать, ругаться, таскать друг друга за шкирку… — он позволил себе короткую, кривую улыбку. — Как мы умеем. Это наш стиль. Адель заморгала чаще, чувствуя, как щиплет глаза. Услышать такое обещание здесь, на краю крыши, перед лицом смерти, было тяжелее, чем просто отшутиться. Это было слишком по-настоящему. — Жан… Я не хочу быть грузом. И не хочу, чтобы ты рисковал собой ради меня. Это глупо. — Ты? Грузом? — он тихо, хрипло рассмеялся, качая головой. — Ты самый сильный, упрямый и живучий человек из всех, кого я знаю. Ты не груз, Адель. Ты — причина. Причина, по которой я не буду прятаться в тылу. Ты не спасала мою задницу на тренировках, чтобы я сдох в первой же операции. — Это была забота в моем стиле, — пробормотала она, чувствуя, как краснеют щеки. На губах сама собой расцвела робкая улыбка. — Я люблю твой стиль, — сказал он просто. И на этот раз в его голосе не было ни капли иронии. Только голая правда. Она отвела взгляд, не в силах выдержать интенсивность момента. Провела ладонью по холодному камню карниза, собираясь с мыслями. — Ты спрашивал, откуда у меня эти навыки. Откуда я такая… дерганая, — начала она тихо, глядя вниз, во двор. — Потому что я… жила на улицах. Два года. В Каранезе. Жан замер, но не перебил. — После того, как ушла из дома, хлопнув дверью. Уперлась рогом, как осел. Считала, что так будет… честнее. Свободнее. А потом гордость не позволила вернуться. У меня были драки почти каждый день, Жан. За еду, за ночлег, за то, чтобы просто не трогали. Либо ты бьешь первым, либо бьют тебя. Я быстро выучила правила. И научилась бить. Жан слушал молча. Он не отшатнулся, не выказал жалости. Его рука нашла её ладонь и крепко сжала. — Ты выжила, Адель. Ты прошла через ад и осталась собой. — Я просто… выживала. Как умела. Я не горжусь этим. — Это и есть сила. Не гордость, а сила жить, — твердо сказал он. — И поэтому мы выживем сегодня. Потому что ты умеешь бороться. Его взгляд был принимающим. Он видел её не как «девушку из хорошей семьи», а как равного бойца. Адель почувствовала, как внутри неё тает последний лед. Жан потянулся к ней, следуя внутреннему импульсу, который был сильнее страха. — Я рядом. Завтра. И послезавтра. Ты не одна. Это ясно? Она хотела ответить колкостью, привычно съязвить, но слова застряли в горле. Получилось только тихое, вымученное: — Да… Рассвет вспыхнул. Яркий, золотой луч выстрелил из-за горизонта, ослепляя, осветив крыши и их лица. Расстояние между ними исчезло. Они оба подались вперед. Медленно, боясь спугнуть момент, их глаза закрылись. Дыхание смешалось. Губы почти коснулись, когда… — ЭЭЭЙ! ВЫ ДВОЕ, ГОЛУБКИ НЕДОДЕЛАННЫЕ! — раздался оглушительный вопль снизу, который, казалось, расколол утро надвое. — СБОР ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ! ЦЕЛУЕТЕСЬ, ПОКА МЫ ТУТ СТРОИМСЯ?! Адель вздрогнула всем телом и резко закрыла пунцовое лицо руками. Жан от неожиданности дернулся назад и глухо стукнулся затылком о кирпичную трубу. — Твою мать… — простонал он, хватаясь за голову. — Это был… Конни? — прошептала Адель сквозь пальцы, её плечи тряслись от смеси истерического смеха и стыда. — Это был сам дьявол в обличье лысого идиота, — прошипел Жан, но в его голосе уже не было злости. — Я его убью. Лично. Скормлю титану. Она рассмеялась — звонко, освобождающе. Жан посмотрел на неё и тоже улыбнулся — широко и тепло. Напряжение лопнуло. Они встали. Жан снова поймал её руку, переплетая пальцы. Крепко. Не прячась. Не властно. Просто так, как будто это было единственно правильным действием в мире. — Адель? — М? — Сегодня мы выживем. Обещаю. — Смотри мне, Кирштайн. Если умрешь — я тебя с того света достану и убью еще раз. — Договорились, — он подмигнул ей, и его лицо осветилось первыми лучами солнца. — Пошли. Пока Леви не решил выкинуть нас за Стену. Они побежали к лестнице, не размыкая рук. Пусть рассвет видит. Пусть Конни видит. Пусть весь чертов мир видит.Они шли в неизвестность, но шли вместе.