Белая лилия

Штаб Разведкорпуса. Кабинет Командора. Три дня после возвращения. В просторном, с высокими сводами кабинете, который долгие годы служил надежным убежищем для Эрвина Смита, теперь царила совершенно иная, гнетущая и тяжелая атмосфера. Воздух здесь казался спертым, неподвижным. Он насквозь пропитался кислым запахом старой, пожелтевшей бумаги, едкими чернилами и спиртовыми лекарственными настойками, отголоски которых Ханджи принесла на своих бинтах из лазарета. Казалось, даже пылинки, лениво кружащие в косых лучах полуденного солнца, двигались медленнее, словно отдавая немую дань уважения ушедшей великой эпохе. Теперь это была вотчина Ханджи Зое. Новый Командор сидела за массивным дубовым столом, который выглядел слишком огромным для её ссутулившейся, резко похудевшей за эти дни фигуры. Столешница была буквально погребена под ворохом тактических карт, бесконечными отчетами о невосполнимых потерях и стопками нераспечатанных писем с соболезнованиями семьям погибших. Левая половина лица женщины была скрыта свежей, плотной черной повязкой — вечное, физическое напоминание о той непомерной цене, которую человечество заплатило за крупицу истины. Её единственный здоровый глаз, карий, воспаленный от хронической бессонницы и слез, лихорадочно бегал по сухим строчкам донесений, словно пытался найти в цифрах ответ на невыносимый вопрос: «Как жить дальше?» В дальнем углу комнаты, почти полностью утопая в глубоком кожаном кресле, расположился капитан Леви. Сильнейший воин человечества выглядел бледнее обычного, под его глазами залегли темные тени. Аккерман держал в руке небольшое зеленое яблоко и методично, с пугающей, хирургической аккуратностью чистил его коротким ножом. Тонкая кожура срезалась непрерывной изумрудной лентой, падая на пол идеальной спиралью. Это монотонное, гипнотизирующее действие, сопровождаемое тихим хрустом, было единственным, что выдавало его колоссальное внутреннее напряжение. Жан Кирштайн стоял у высокого стрельчатого окна, отгородившись от них широкой спиной. Он прижался лбом к прохладному стеклу, неподвижно глядя на пустой тренировочный плац, где холодный ветер уныло гонял сухие листья. Лицо Жана, смутно отражающееся в темном стекле, было почти неузнаваемым. Осунувшееся, с резкими, заострившимися скулами, оно повзрослело на добрый десяток лет за одну эту проклятую неделю. В нем не осталось ни единого следа от былой юношеской бравады, высокомерия или кадетских сомнений. Только ледяная, выжигающая душу дотла пустота. — Мы нашли его нору, — хриплый, надтреснутый голос Ханджи нарушил тишину, заставив Жана медленно моргнуть, возвращаясь в реальность. Она раздраженно постучала тупым концом карандаша по развернутой карте района Стохесс, оставляя на бумаге серые точки. — Наши информаторы на самом дне подземного города подтвердили догадки. Поступили жалобы на невыносимую вонь гниющего мяса, идущую из старых водостоков. А еще поползли слухи о безумном, оборванном аристократе, который расплачивается золотыми гербовыми пуговицами с мундиров за сильный яд и медикаменты. Это Эммерих. Без сомнений. — Он забаррикадировался в заброшенной системе водоочистки времен первого короля, — добавил Леви, не поднимая тяжелого взгляда от яблока. Его голос прозвучал ровно и остро, как лезвие ножа в его руке. — Это настоящий каменный лабиринт. Узкие, склизкие проходы, обвалившиеся карнизы над сточными водами, где один неверный шаг означает переломанные кости. Там сотни ловушек. Мои давние знакомые из подполья донесли, что он скупил последних отбросов — беглых убийц и мародеров, которым нечего терять, кроме своих жалких жизней. Он превратил это гнилое место в свою личную крепость. Он ждет гостей. Жан медленно, словно преодолевая физическое сопротивление плотного воздуха, повернулся к ним. Его движения были плавными, выверенными, но в них чувствовалась неотвратимая тяжесть могильной плиты. — Он ждет меня, — тихо, но абсолютно непререкаемо произнес он. Это была не догадка офицера, это был неоспоримый факт, инстинктивное знание, продиктованное больной связью охотника и его жертвы. — Именно, — кивнула Зое, нервным жестом поправляя сползающие на нос очки. — И мы дадим этому ублюдку то, чего он так жаждет. Но строго на наших условиях. Она наклонилась над картой, взяв красный карандаш. Её рука двигалась резко, оставляя широкие, похожие на свежие порезы росчерки на бумаге. — Мы возьмем район в плотное кольцо. Эрен и Микаса зайдут с севера, используя сеть старых вентиляционных шахт. Саша и Конни перекроют стоки к реке, чтобы отсечь любой путь к отступлению вплавь. Мы с Леви будем координировать основную группу захвата с юга, прямо через парадный коллектор... — Нет. Слово прозвучало тихо, но в нем было столько свинцовой власти, что Ханджи замерла с поднятым карандашем, не закончив линию. Леви остановил нож на середине яблока, медленно подняв пронзительный, опасный взгляд на подчиненного. — Что значит «нет», Кирштайн? — спросил капитан, чуть сузив глаза. В воздухе отчетливо запахло угрозой. — Ты забыл субординацию, или после Шиганшины инстинкт самосохранения потерял? — Эммерих не дурак, капитан, — Жан отошел от окна и приблизился к столу. Его длинная тень упала на карту, полностью перечеркивая нарисованный план атаки. — Даже будучи больным, гниющим заживо психопатом, он остается талантливым стратегом, которого с пеленок дрессировал жестокий отец. Если он увидит полномасштабное оцепление, если он хоть на долю секунды почует облаву или заметит мелькнувший в темноте зеленый плащ — он взорвет всё к чертям вместе с собой. Или уйдет через тайные ходы аристократии, о которых не знают даже ваши информаторы. Он крыса, загнанная в угол. Крыса, которой нечего терять. Жан оперся костяшками пальцев о стол и ткнул указательным пальцем в самый центр карты, в густое чернильное переплетение тоннелей. — Он хочет меня. Лично. Это больше не политика, не правосудие Короны. Это наша дуэль. Если я приду туда один, без прикрытия, он сам откроет мне дверь. Он захочет насладиться моментом своего извращенного триумфа. Захочет поговорить, поиздеваться, выплеснуть свой яд мне в лицо. Его раздутое эго — это его единственная и главная слабость. — Это самоубийство! — отрезала Ханджи. Она с такой силой ударила открытой ладонью по столу, что стопки писем пошатнулись, а карандаши покатились на пол. — Ты ценный офицер! Ты герой Шиганшины, Жан! Я не позволю тебе идти туда одному на верную смерть ради вендетты. Это прямой приказ Командора! — Это не самоубийство, Ханджи, — Жан посмотрел ей прямо в единственный, воспаленный глаз. И Зое вдруг осеклась. Она увидела в его карем взгляде такую беспросветную, жуткую тьму, такую холодную, мертвую решимость, от которой у нее по спине пробежал холодок. Перед ней стоял человек, которому уже было всё равно, выживет он или нет. — Это идеальная наживка, — продолжил Жан ровным тоном. — Я войду внутрь. Я приму его правила игры. Отвлеку его внимание, заставлю его расслабиться и поверить в свою победу. А вы... вы ударите всей силой, когда я дам сигнал. — Какой сигнал? — прищурился Леви. Он наклонил голову, внимательно, до мельчайших деталей изучая застывшее лицо Жана, пытаясь найти там хоть малейшую тень лжи. — Выстрел, — не моргнув глазом, ответил парень. Лицо его оставалось непроницаемой, гипсовой маской. — Когда я выстрелю из красной сигнальной ракетницы прямо в главный люк вентиляции. Яркий свет и дым. Это будет знак, что он у меня на мушке, все ловушки обезврежены и путь для штурма свободен. Рядом с Жаном, абсолютно невидимая для Командора и капитана, стояла Адель. Она была в своей безупречно чистой, выглаженной форме, ни пылинки не осело на её плечи. Её руки были спокойно сложены на груди. Она медленно покачала головой, глядя на лежащую на столе карту с грустной, все понимающей улыбкой. — Ты лжешь им, Жан, — прошептала она. Её голос прозвучал в его голове пронзительно чисто и ясно, как звон хрустального колокольчика в склепе. — Ты не дашь никакого сигнала. Ты никогда не собирался звать их на помощь. Ты просто не хочешь, чтобы добрая Саша или Конни видели то жестокое чудовище, в которое ты собираешься превратиться в темноте ради меня. — Молчи, — мысленно, с яростной жестокостью оборвал её Жан, сжав челюсти так сильно, что желваки буграми выступили на щеках. В кабинете повисла невероятно тяжелая, вязкая пауза. Было слышно лишь тиканье больших настенных часов. Леви сверлил Жана взглядом, словно взвешивая его душу на невидимых весах, просчитывая все риски этой авантюры. Наконец, капитан медленно отрезал последний кусочек яблока, отправил его в рот и отложил нож. — Хорошо, — после долгого молчания сухо произнес Аккерман. — Но запомни одну вещь, Кирштайн. Если ты сдохнешь там в канализации до того, как мы подоспеем, я лично найду способ вытащить тебя с того света и убью снова за нарушение субординации. Понял меня? — Так точно, капитан, — коротко, по-военному кивнул Жан, отворачиваясь к двери. Путь во мрак был открыт.

***

Стохесс. Вход в канализацию. Полночь. Ночь выдалась черной и непроглядной, как пролитые чернила. Ледяной ливень стоял сплошной стеной, с оглушительным шумом барабаня по мостовой. Вода бурными потоками смывала столичную грязь с улиц, но была не в силах смыть тяжесть с человеческих душ. Одинокая фигура в темном плаще замерла у тяжелого ржавого люка в глухом, заброшенном переулке. Ледяная вода ручьями стекала по лицу Жана, пропитывая волосы и смешиваясь с горячим потом нервного напряжения. За его спиной, надежно растворившись в глубоких, черных тенях подворотен, прятались друзья. Саша, до побеления костяшек сжимающая винтовку, напряженный Конни с клинками наготове, Эрен и Микаса, готовые по первому знаку рвануть в бой. Они верили ему безоговорочно. Они ждали его команды, как верные псы ждут свистка хозяина, затаив дыхание под проливным дождем. Жан в последний раз, на одних рефлексах, проверил механизмы УПМ — баллоны были под завязку полны газом. Проверил остроту сменных лезвий, осторожно проведя большим пальцем по бритвенной кромке. Нащупал спрятанный в голенище сапога длинный армейский нож — последний, самый надежный аргумент в ближнем бою. — Жан, — прошептал Армин. Он тоже был здесь, плотно укутанный в плащ, бледный и пугающе тихий после своего недавнего перерождения. — Будь осторожен. Я просчитывал варианты. Это классическая, самоубийственная ловушка. Шансы на успех минимальны... — Я знаю, Армин, — Жан мягко перебил его, положив тяжелую, мокрую руку на плечо друга. Коротко, успокаивающе кивнул, глядя в его умные глаза. — Шансы не имеют абсолютно никакого значения, когда на кону стоит долг. Ждите сигнала. Он отвернулся, нагнулся и с огромным усилием, напрягая мышцы спины, поднял неподъемную чугунную крышку люка. Изнутри, из черного зева промерзшей земли, в лицо мгновенно пахнуло спертой сыростью, гнилью и смертью. Жан, не колеблясь ни секунды, шагнул во тьму. Как только чугунная крышка с глухим, окончательным лязгом захлопнулась над его головой, отрезая от шума очищающего дождя, свежего воздуха и тепла друзей, лицо Жана кардинально изменилось. Маска спокойного, рассудительного и понимающего командира слетела, растворившись во влажном мраке подземелья. На её месте проступило истинное лицо хищника — жесткое, с хищным оскалом и пустыми, ледяными глазами профессионального убийцы. — Они остались наверху, — тихо произнесла Адель. Она спускалась рядом с ним по скользкой металлической лестнице, совершенно не касаясь ногами ржавых перекладин. — Ты заблокировал замок изнутри, пока закрывал люк. Я слышала щелчок стопорного механизма. Они не смогут войти за тобой следом, даже если отчаются и захотят выломать его. — Им не нужно видеть это, — гулким, многократно отраженным эхом отозвался Жан. Он тяжело спрыгнул на скользкий бетонный пол коллектора. Звук его шагов потонул в мерном шуме бегущей потоками воды. — Им не нужно видеть, как я убиваю. Я хочу сохранить остатки их уважения ко мне. Вокруг стояла вязкая, почти осязаемая тьма, разрезаемая лишь тусклым, дрожащим желтоватым конусом света от его нагрудного фонаря. Воздух здесь был невыносимым, удушающим — адская, токсичная смесь человеческих нечистот, цветущей на склизких стенах плесени, сырости и чего-то сладковатого, тошнотворного... Специфического запаха разлагающейся плоти. Жан шел вперед, погружаясь по щиколотку в ледяную, мутную воду. Он знал этот извилистый путь наизусть. Он досконально изучил старые, пожелтевшие чертежи подземных коммуникаций Стохесса еще в библиотеке штаба, проводя там бессонные ночи, пока остальные спали. Эммерих был искренне уверен, что заманил врага в свой гениальный, запутанный лабиринт. Но Жан знал правду: этот лабиринт — всего лишь тесная клетка. И в этой клетке сейчас заперты два зверя, и только один из них выйдет наружу живым. — Осторожно, растяжка, — совершенно спокойно, без малейшей тени волнения предупредила Адель. Она указала изящным призрачным пальцем на тонкую, почти невидимую в полумраке блестящую леску на уровне щиколотки, туго натянутую поперек узкого прохода. Жан перешагнул её, даже не замедлив мерный шаг, словно заранее знал её точные координаты до миллиметра. — Справа, в глубокой нише за проржавевшей трубой, кто-то дышит. Учащенное сердцебиение, запах немытого тела и дешевого табака, — снова подсказал призрак, наклонившись к самому его уху. Жан, не останавливаясь ни на секунду и не меняя ритма шагов, молниеносным, неуловимым движением выхватил клинок из ножен. Даже не поворачивая головы в ту сторону, он с силой метнул его в кромешную темноту ниши. Раздался сдавленный, булькающий влажный звук и тяжелый, громкий всплеск падения мешка с костями в воду. Наемник, сидевший в засаде с арбалетом, даже не успел понять, что именно его убило — тяжелое лезвие вошло точно в горло, мгновенно перерезав артерию. Жан подошел, с абсолютно бесстрастным лицом выдернул свое оружие из еще дергающегося в агонии трупа, брезгливо вытер сталь о плащ убитого и хладнокровно пошел дальше. Он стал машиной. Холодной, расчетливой машиной смерти, у которой был идеальный, всевидящий штурман из мира мертвых. Коллектор «Сердце». Логово Эммериха. Это было огромное, куполообразное подземное помещение старой эпохи, где сходились десятки широких потоков сточных вод, образуя в центре бурлящее, зловонное черное озеро. Сводчатые кирпичные стены были густо покрыты толстым слоем зеленого мха и склизкой черной плесени, свисающей лохмотьями. В самом центре, на искусственном островке из бетонных блоков, со всех сторон окруженном водой, горело пламя. Сотни, тысячи толстых восковых свечей разной высоты и формы были расставлены повсюду. Они нещадно коптили, выжигая кислород, создавая душную, мистическую и пугающую атмосферу какого-то больного, извращенного языческого храма. На стенах, словно жуткие трофеи маньяка, висели грязные обрывки белой ткани — куски шелковых платьев и старинные кружева. Посреди этого безумного «алтаря» стоял Эммерих фон Линдхоф. Он выглядел невыносимо ужасно, превратившись в жалкую, карикатурную тень былого столичного величия. Его некогда роскошная, сшитая на заказ одежда превратилась в грязные, вонючие, прогнившие лохмотья. Он истощал, став похожим на живой скелет. Бледная, покрытая струпьями кожа туго обтягивала череп, делая его похожим на ходячего мертвеца. Его правая рука безвольно висела вдоль туловища. Она распухла до чудовищных, неестественных размеров, почернела до локтя и источала такой невыносимый, тошнотворный смрад гангрены, который легко перебивал даже густой запах самой канализации. Но его глаза... Его глубоко ввалившиеся, обведенные черными кругами глаза горели лихорадочным, абсолютно безумным блеском триумфатора, который наконец-то дождался своего звездного часа. Он увидел Жана, медленно выходящего из темного зева тоннеля на мерцающий свет тысяч свечей. — Пришел... — прохрипел Эммерих. Его сорванный, сиплый голос жутким, искаженным эхом разнесся под куполом. Он растянул потрескавшиеся, бескровные губы в широкой, безумной улыбке, обнажая желтые зубы. — Я знал, что ты придешь, упрямый плебей. Верная, глупая собака всегда бежит за брошенной костью, не в силах сопротивляться своим примитивным инстинктам. Жан остановился на самом краю платформы, мутная, черная вода мягко омывала его кожаные сапоги. Он медленно, демонстративно, с громким лязгом убрал оба клинка в ножны на бедрах. Он стоял, расслабленно опустив руки вдоль тела, абсолютно открытый, незащищенный и пугающе спокойный. — Я здесь, Линдхоф, — произнес он. Его голос прозвучал скучающе и обыденно, словно он пришел на рутинную утреннюю инспекцию. Эммерих захихикал, и этот звук был больше похож на кашель больной гиены. Он судорожно дернул здоровой левой рукой за большой ржавый рычаг, торчащий из кирпичной кладки стены. С оглушительным, лязгающим грохотом, поднимая тучи вековой пыли и брызг воды, с потолка рухнули тяжелые кованые железные решетки, намертво перекрывая все выходы из купольного коллектора. Звук падения тяжелого металла о камень прозвучал как судейский приговор. Пути назад больше не было. — Ты в ловушке! — восторженно взвизгнул Эммерих, радостно подпрыгивая на месте, физически упиваясь моментом своего торжества. — Ты думал, что ты охотник?! Ты просто добыча! Я запер тебя здесь! Твои дружки не придут! Ты сдохнешь здесь, прямо на этом алтаре, вместе со мной, и мы оба отправимся к ней, в ад! Я принесу тебя ей в жертву, как свой свадебный подарок! Он жадно всматривался в лицо Жана, ожидая увидеть там животный страх. Панику. Мольбы о пощаде. Но Жан медленно, бесконечно устало улыбнулся. Это была улыбка взрослого, пожившего человека, который вынужден слушать несмешную, глупую шутку маленького ребенка. Он неторопливо сунул руку в карман куртки и достал небольшую красную сигнальную ракетницу. Эммерих мгновенно напрягся, его торжествующая улыбка дрогнула, превращаясь в настороженную гримасу сомнения. — Хочешь позвать на помощь свою кавалерию? — нервно усмехнулся он, затравленно оглядываясь на решетки. — Стены здесь слишком толстые. Люки закрыты. Никто наверху не увидит твою вспышку. Ты один в моей полной власти! Жан посмотрел на ракетницу в своей руке. Затем перевел взгляд на Эммериха. В его глазах было столько холодного, раздавливающего презрения, что Линдхоф невольно пошатнулся назад. Жан медленно, демонстративно разжал пальцы. Ракетница выскользнула из руки и упала в грязную черную воду. Она утонула мгновенно, и мелкие круги лениво разошлись по маслянистой поверхности. Эммерих перестал смеяться. Его глаза округлились, зрачки сузились в крошечные точки. Вся его выстроенная картина мира с треском рушилась. — Что... что ты делаешь? — прошептал он в полном, парализующем недоумении. — Я не звал их, Эммерих, — тихо сказал Жан, делая первый тяжелый шаг вперед по воде. Его шаги звучали неотвратимо, как мерная поступь самого рока. — Я оставил их там, наверху. Под дождем. Я заблокировал за собой люк. Я приказал им ждать сигнала, которого никогда не будет. Адель плавно шла рядом с Жаном прямо по поверхности черной воды, не оставляя кругов и не моча своих идеальных туфель. Её лицо было суровым, бледным и прекрасным, как неподкупный лик богини возмездия. Она ласково положила призрачную ладонь на эфес его меча. — Скажи ему, — прошептала она. — Пусть этот червь наконец поймет, с кем связался. — Ты искренне думал, что ты запер меня с собой? — Жан с легким сожалением покачал головой. В его глазах зажегся тот самый холодный, потусторонний огонь, который Эммерих видел только в своих худших кошмарах. — Нет, Эммерих. Это я запер себя с тобой. Чтобы никто не смог помешать мне. И чтобы никто из них не остановил меня. Жан небрежно расстегнул металлическую пряжку. Тяжелая зеленая ткань плаща с вышитыми «Крыльями Свободы» соскользнула с плеч и с мягким шелестом упала на грязный пол, словно он сбрасывал с себя кожу цивилизованного человека, оставляя всю человечность позади. Следом на пол полетели баллоны УПМ. Он остался в простой, закатанной по локоть белой рубашке и плотных ремнях снаряжения. — Я не привел сюда солдат, чтобы они аккуратно арестовали тебя и честно судили по законам Короны. Я пришел сюда абсолютно один, чтобы убить тебя. Медленно. Своими голыми руками. Эммерих попятился назад, нелепо споткнувшись о тяжелый бронзовый подсвечник. Он вдруг понял с кристальной, ужасающей ясностью: в этой каменной клетке хищник — совсем не он. — Взять его! — истерично заорал он в темноту, срывая голос на поросячий визг. — Убейте его! Разорвите этого психа! Я заплачу вам вдвое! Втрое золотом! Из глубоких теней, из воды, с верхних ржавых балок и ниш посыпались фигуры. Наемники. Десять, может, двенадцать человек. Грязные, шрамированные, покрытые татуировками головорезы, вооруженные длинными тесаками, тяжелыми цепями и деревянными дубинками с ржавыми гвоздями. Эммерих снова почувствовал прилив ложной, спасительной уверенности, трусливо прячась за их широкими, мускулистыми спинами. — Видишь?! — закричал он, брызгая слюной от возбуждения. — Вас семеро против одного! Тебе конец, Кирштайн! Жан спокойно, профессионально и оценивающе оглядел толпу врагов, окружающих его плотным, ощетинившимся оружием полукольцом. Он даже не потянулся к рукоятям мечей. Он просто громко хрустнул шеей, разминая затекшие мышцы, и тяжело сжал огромные кулаки. — Семеро, — сухо, по-деловому констатировала Адель. Она встала в идеальную боевую стойку плечом к плечу с ним, мгновенно оценивая дистанцию до каждого противника. — Справимся за три минуты? — За две, — уверенно ответил Жан вслух, не моргая глядя сквозь строй наемников прямо в черную душу Эммериха. Бандиты непонимающе переглянулись, не понимая, с кем он разговаривает в пустом зале. — Он псих! — крикнул один из них, здоровый, лысый верзила с тяжелым ржавым ломом в руках. — Вали его наглухо, парни! Жан рванул с места. Это не было обычное движение человека. Это был рывок атакующего титана. Чистый взрыв сконцентрированной скорости и животной мощи. Первый наемник даже не успел замахнуться ножом, как кулак Жана с тошнотворным, громким хрустом врезался ему прямо в гортань, ломая кадык. Жан подхватил его оседающее тело как щит, вырвал из ослабевшей руки тесак и, крутанувшись вокруг своей оси в смертельном, идеальном пируэте, с силой метнул его во второго нападающего. Лезвие с влажным звуком вошло точно в глаз, по самую рукоять. Началась настоящая бойня. Эммерих смотрел на это, в панике вжавшись спиной в холодную, мокрую стену своего алтаря. Он дрожал всем телом, не в силах оторвать взгляд. Он видел не обычного солдата. Он видел демона, который танцевал кровавый вальс с невидимым партнером. Жан двигался так, словно у него были глаза на затылке. Он нечеловечески ловко уклонялся от ударов, которых физически не мог видеть, нырял под лезвия и методично ломал кости голыми руками. — Сзади! Пригнись! — четко командовала Адель в его голове. Жан мгновенно пригибался, и тяжелая, окованная железом дубинка со свистом рассекала пустой воздух ровно там, где долю секунды назад была его голова. — Слева! Колено! — направлял призрак. Жан бил тяжелым сапогом, с сухим, громким треском ломая коленный сустав нападающего в обратную сторону, заставляя того дико выть от боли и падать лицом в грязную воду. — Двое справа! Клинки! Жан выхватывал мечи УПМ и в вихре сверкающей стали сносил двоих одним немыслимо широким ударом. Фонтаны горячей крови щедро смешивались с черной водой. Ровно через две минуты всё было кончено. Тяжелая тишина вернулась под купол коллектора, прерываемая лишь булькающими стонами умирающих. Семеро тел вповалку лежали в грязной воде, изломанные, неподвижные, похожие на выброшенных сломанных кукол. Вода вокруг бетонной платформы быстро окрасилась в густой, темный красный цвет. Жан стоял посреди этого кровавого побоища. Он тяжело дышал, густой белый пар валил от его разгоряченного, влажного тела в холодном воздухе подземелья. Его когда-то белая рубашка была насквозь пропитана и забрызгана чужой кровью, костяшки сбиты в кровавое мясо. Но он был цел. Абсолютно невредим. Ни одной царапины. Он медленно, как в неотвратимом страшном сне, повернул голову к Эммериху. Аристократ беспомощно сполз по кирпичной стене на пол, его ноги окончательно отказали от ужаса. Его здоровая левая рука крупно тряслась, судорожно сжимая тот самый фамильный стилет с крупным рубином — орудие смерти Адель. — Не подходи... — прошептал Эммерих, громко стуча зубами. — Я... я Линдхоф! Я неприкосновенен! У меня есть золото в банках Митраса... Я дам тебе всё, что пожелаешь! Любые деньги! Жан перешагнул через труп лысого верзилы, неумолимо приближаясь к алтарю. Его сапоги тяжело хлюпали по крови. — Ты никто, — сказал Жан, и его голос был холоднее гранитной могильной плиты. — Ты просто заразная болезнь. Воспаленный гнойник на теле этого мира. А я — скальпель, который сегодня его вырежет. Он поднялся на платформу. Пламя тысяч свечей испуганно дрогнуло от его движения. Теперь их разделяло всего два метра. Финал был близок, и сама смерть терпеливо стояла между ними, ожидая свою заслуженную жатву. Тишина, наступившая после кровавой бойни, была вязкой и обманчивой, словно затишье в эпицентре урагана. Она звенела в ушах, смешиваясь с монотонным, сводящим с ума капаньем воды с замшелых сводов и тяжелым, прерывистым хрипом двух врагов. Жан стоял на самом краю бетонной платформы. Его грудная клетка ходила ходуном, жадно втягивая спертый, пахнущий медью воздух. Его костяшки превратились в сплошное кровоточащее месиво, а мокрая рубашка прилипла к телу. Эммерих, загнанный в угол и прижатый спиной к сырой стене, вдруг перестал дрожать. Его лицо, еще секунду назад искаженное животным страхом, медленно, пугающе разгладилось. На смену жалкой панике пришло выражение высокомерного, ядовитого, больного превосходства — привычная маска того самого аристократа, который всю жизнь смотрел на окружающий мир как на свою личную игрушку. Он понял: грубая физическая сила здесь больше не поможет, он проиграл. Но у него в арсенале оставалось другое, куда более разрушительное и страшное оружие — слова. — Ты думаешь, ты победил, Кирштайн? — прохрипел он, и его голос зазвучал вкрадчиво, скользко, словно ядовитая змея, ползущая по холодному камню. — Ты убил моих цепных псов. Браво, хороший солдат. Но ты никогда, слышишь, никогда не сможешь убить то, что было между нами. Тонкую, неразрывную связь между творцом и его идеальным творением. Между мной и Адель. Жан сделал угрожающий, тяжелый шаг вперед, его рука инстинктивно, до хруста легла на рукоять клинка. — Заткнись, — прорычал он глухо, словно разъяренный зверь. — Не смей произносить её имя своим гнилым ртом. Ты не достоин даже дышать одним воздухом с памятью о ней. — О, я буду произносить его вслух, — Эммерих заливисто рассмеялся, и этот смех, отразившись от каменных стен коллектора, прозвучал как хруст битого стекла под ботинками. — Я буду смаковать каждый звук. Я знаю каждую букву её имени, Жан. Я знаю каждый потаенный изгиб её тела, каждую родинку, каждый вздох. Ты думаешь, ты знал её? Глупец. Ты видел лишь красивый фасад. Гордую, неприступную солдатку в выглаженной форме. А я... я видел её настоящую. Я видел её сломанной. Я видел её абсолютно покорной. Я видел её своей. Линдхоф сделал дерзкий, самоубийственный шаг навстречу смерти. Его глубоко запавшие глаза горели фанатичным огнем безумия. — Ты знаешь, как сладко она дрожала, когда я просто входил в комнату? Не от страха, Жан. О нет. От священного трепета перед своим истинным хозяином. Я лепил её сутками, как великий скульптор лепит податливую глину. Я учил её ходить, говорить, дышать так, как нравится мне. Она была моей личной Белой Лилией. Чистой, холодной, идеальной. Моим величайшим шедевром, который ты, грязный вор, посмел у меня украсть. Эти слова ударили Жана сильнее, чем любой, даже самый закаленный клинок. Перед его глазами мгновенно поплыла густая, пульсирующая красная пелена слепой ярости. В воображении болезненными вспышками пронеслись шрамы на спине Адель, её жуткие ночные кошмары, её сдавленные, полные ужаса крики во сне. — ТЫ ЛЖЕШЬ! — заорал Жан во весь голос, окончательно теряя контроль над своим разумом. Он рванулся вперед, напрочь забыв о защите, забыв о тактике и уроках Леви, движимый лишь слепой, первобытной яростью. Он хотел голыми руками разорвать эту глотку, вырвать лживый язык, заткнуть этот мерзкий голос навсегда. Это была роковая, непростительная ошибка. Эммерих ждал именно этого момента. В его больной, почерневшей правой руке, которую он хитро, превозмогая боль, прятал за спиной в складках лохмотьев, тускло блеснул длинный, остро заточенный осколок зеркала, примотанный тряпками к рукояти — подлое, незаметное тюремное оружие. В тот момент, когда Жан замахнулся для сокрушительного удара, Эммерих нырнул под его руку с неожиданной, отчаянной крысиной прытью. Острая, жгучая, парализующая боль мгновенно обожгла левый бок Жана. Осколок зеркала с треском рассек мокрую ткань рубашки и вошел в плоть, глубоко, до самых ребер, распарывая мышцы и кожу. Жан пошатнулся, судорожно хватаясь за рану. Теплая, липкая кровь толчками хлынула сквозь его пальцы, мгновенно заливая кожаный пояс. — Попался! — радостно взвизгнул Эммерих, ловко отпрыгивая назад на безопасное расстояние. Он поднес окровавленный стеклянный осколок к лицу и безумно, сладострастно облизнул свежую кровь с края. — Видишь? Ты примитивен, Жан. Ты всего лишь животное, ведомое животными инстинктами. Ты совершенно не можешь контролировать свои эмоции. Адель тоже отчаянно пыталась сопротивляться... в самом начале. Но я научил её боли. Я сломал её гордыню. И тебя научу. Жан тяжело, с плеском рухнул на одно колено, поднимая веер брызг грязной воды. Боль пульсировала в боку раскаленным добела железом, но боль в душе была в сто крат сильнее. Ядовитые слова Эммериха просачивались в мозг, отравляя рассудок, ломая волю. "Моя Лилия... Покорная... Моя вещь..." И вдруг, сквозь густой туман боли и ярости, он почувствовал прохладное, невесомое прикосновение к своему напряженному плечу. Адель. Она опустилась перед ним на колени, прямо в черную, грязную воду коллектора, но ни одна грязная капля не запятнала белизны её одежды. Она не смотрела на его кровоточащую рану. Она смотрела прямо ему в глаза своим ясным, бесконечно спокойным и любящим взглядом. — Вдохни, Жан, — прошептала она, и её нежный голос полностью заглушил шум бегущей воды. — Дыши ровно. Послушай его. Послушай очень внимательно то, что он говорит. Он говорит о пустой кукле. О неживой вещи. О своей личной, больной фантазии. Не обо мне. — Он... он сломал тебя... — прохрипел Жан, с отчаянием и болью глядя на сияющего призрака. — Нет, — Адель мягко, снисходительно улыбнулась, и эта улыбка была полна печальной, вековой мудрости. — Он всего лишь сломал зеркало. Но он никогда не мог сломать меня. Жан, вспомни. Вспомни мой любимый цвет. Вспомни запах, который я любила на самом деле. Жан моргнул. Густая красная пелена ярости начала стремительно спадать с глаз, уступая место холодной, кристальной ясности. Лилия. Белая, мертвая, идеальная восковая кладбищенская лилия. Символ смерти, траура и холода. — Я всей душой ненавидела лилии, — прошептала Адель, забавно поморщив нос. — Они пахнут похоронами и формалином. От их тяжелого запаха у меня всегда дико болела голова. Он насильно заставлял меня их любить, заставлял окружать себя ими в той спальне. Но я любила совершенно другое... — Лаванду, — выдохнул Жан. И перед его внутренним взором мгновенно возникли бескрайние, живые фиолетовые поля, нагретые летним солнцем. Он медленно, стиснув зубы и превозмогая пульсирующую боль, поднялся с колен. Кровь продолжала течь по его боку, густо пропитывая штанину, но он больше не замечал физической боли. Его лицо стало ледяным, абсолютно спокойным и по-настоящему страшным в своей непоколебимой решимости. Эммерих, который уже изготовился нанести второй, добивающий смертельный удар осколком в спину, осекся и замер. Он увидел, как кардинально изменился взгляд его противника. В нем больше не было ослепленного яростью зверя. Там была ледяная, рациональная бездна. — Что? — нервно переспросил аристократ, пятясь назад, чувствуя, как ускользает контроль. — Что ты там бормочешь себе под нос? Молишься своим богам перед смертью? — Лаванда, — громко, четко, с расстановкой произнес Жан, делая тяжелый, уверенный шаг к врагу. — Она любила лаванду. Полевую, дикую, простую лаванду, нагретую летним солнцем. Она до тошноты ненавидела твои проклятые лилии, Эммерих. Лицо Линдхофа исказилось, уродливо дернувшись в нервном тике. Иллюзия дала трещину. — Что ты несешь?! Она обожала лилии! Я сам дарил их ей каждый день! Она плакала от счастья в моих руках! — Ты дарил их самому себе, — Жан продолжал неотвратимо наступать, как ледокол, загоняя Эммериха к самому краю платформы, к темной воде. — Ты вообще её не знал. Ни капли. Ты не знал, какой горячий чай она пьет по утрам. Ты не знал, как заливисто и громко она смеется, когда слышит очередную глупую шутку Саши про еду. Ты не знал, как она мило морщит нос, когда чистит грязную картошку на кухне. Ты любил только свое собственное отражение в её испуганных глазах. Ты любил немую, покорную куклу, которую сам себе придумал. И которой она никогда не была. Жан подошел вплотную, огромной тенью нависая над врагом. Эммерих в панике попытался ударить стеклянным осколком в шею, но шатен перехватил его запястье в полете с молниеносной, стальной реакцией. Жан сжал тонкое, костлявое запястье Эммериха с такой чудовищной силой, что кости громко затрещали, ломаясь под невероятным давлением. Аристократ истошно взвыл, роняя бесполезное оружие в грязную воду. — А я знал её, — прошептал Кирштайн прямо ему в лицо, глядя в расширенные от животного ужаса зрачки. — Я знал её настоящую. Живую. Грязную, смертельно уставшую, злую, веселую. Свободную от тебя. И она добровольно выбрала меня. Не тебя. Удар. Тяжелый, сбитый в кровь кулак Жана врезался в лицо Эммериха, с влажным хрустом ломая ему нос и выбивая зубы. Аристократ отлетел назад, с силой ударившись спиной о свой каменный «алтарь», с грохотом опрокидывая подсвечники и горящие свечи. Горячий воск брызнул на его открытую кожу, заставив его завизжать. — Ты никто! — закричал Эммерих, отчаянно пытаясь отползти, размазывая кровь, воск и сопли по разбитому лицу. — Ты грязный плебей! Ты вонючая грязь под моими ногами! — Вставай, — Жан жестоко, с размаху пнул его тяжелым носком сапога под ребра. Раздался треск ломающихся костей. — Вставай, «хозяин». Покажи мне свою великую власть. Где она сейчас? Эммерих судорожно попытался встать, хватаясь за свою гнилую, почерневшую руку, воя от нестерпимой боли в ребрах. Жан методично, холодно, без единой эмоции на каменном лице наносил точные удары. Не для того, чтобы быстро убить. Чтобы растоптать. Чтобы наглядно показать ничтожность этого самопровозглашенного «божества». Удар в челюсть — голова мотнулась с хрустом. Удар в живот — воздух вышел со свистом, Эммерих согнулся пополам. Линдхоф кулем рухнул в черную воду, захлебываясь нечистотами и собственной кровью. Его остатки шелковой одежды намокли, жалко облепив худое, костлявое тело, и он стал похож на мокрую, жалкую, загнанную крысу. Жан навис над ним, как монолитная скала. Он медленно, с металлическим лязгом вытащил из голенища сапога длинный боевой нож. Лезвие хищно, смертоносно блеснуло в свете упавших, но еще чадящих на камнях свечей. — Пора, — сказал Жан, и это короткое слово прозвучало как финальный приговор палача. Он грубо, безжалостно схватил Эммериха за сальные, мокрые светлые волосы. Резким рывком запрокинув его голову назад, он открыл грязное, беззащитное горло. Холодное стальное лезвие коснулось бледной, пульсирующей кожи, пустив тонкую, горячую струйку крови. Эммерих замер. В его глазах плескался первобытный, животный ужас, парадоксально смешанный с безумным, мазохистским восторгом. — Давай! — прошипел он, брызгая кровавой слюной прямо в лицо своему палачу. — Убей меня! Сделай это! Отомсти за свою мертвую шлюху! Я буду ждать тебя в аду! Мы будем там вместе, вечно вариться в одном котле! Убей меня, Кирштайн! Сделай меня святым мучеником! Впиши мое громкое имя в историю своей бесконечной боли! Рука Жана до предела напряглась, вены вздулись на предплечье. Мышцы окаменели. Ему оставалось сделать одно короткое, сильное движение кистью. Один глубокий разрез — и всё кончится навсегда. Кошмар уйдет. Месть свершится. — Жан... Голос Адель прозвучал не в его голове. Он прозвучал совсем рядом, в воздухе, тихий, звонкий и невероятно властный. Она стояла прямо над ними, величественно возвышаясь как небесный судья. Её платье ослепительно сияло белизной, не касаясь грязной воды коллектора. Она смотрела на корчащегося, плюющегося кровью Эммериха с брезгливостью, но без капли ненависти. Так смотрят на раздавленного, мерзкого таракана на полу. — Не делай этого, — сказала она твердо. — Он заслужил, — прорычал Жан сквозь стиснутые зубы, не отпуская волос врага, чувствуя, как бьется частый пульс под лезвием ножа. — Он убил тебя. Он сломал мне жизнь. — Он убил сам себя, — покачала головой Адель, и её ясный взгляд стал жестким. — Посмотри на него, Жан. Посмотри на него очень внимательно. Он гниет заживо. Он молит тебя о смерти. Смерть от твоей руки — это величайший подарок для него. Это финал великой, трагической драмы, которого он так страстно жаждет. Он хочет остаться в твоей памяти как великий враг, как значимая фигура, сломавшая твою судьбу. Она плавно опустилась и положила свою прозрачную, прохладную руку поверх руки Жана, сжимающей нож. Её невесомое прикосновение мгновенно остудило пылающую от адреналина кожу. — Не делай из него легенду. Не дари ему красивый, эпичный финал. И не делай из себя простого мясника. Ты не такой, Жан. Я полюбила тебя не за твою жестокость, а за твое человеческое сердце. — Тогда что? — с отчаянием спросил Жан, глядя на неё, его рука с ножом мелкой дрожью затряслась. — Отпустить его? Позволить этой твари жить? — Оставь его, — жестоко, по-женски мстительно улыбнулась Адель. — Оставь его здесь. В непроглядной темноте. В грязи. Навсегда забытым всеми. Никто не придет за ним на помощь. Никто никогда не вспомнит его имя. Он умрет в абсолютном одиночестве, медленно съеденный крысами и собственной гангреной, лежа в собственных испражнениях. Это самое страшное, самое справедливое наказание для законченного нарцисса. Забвение. Абсолютное, кромешное ничто. Жан замер, тяжело дыша. Он перевел взгляд на Эммериха, посмотрев на него совершенно новым, осознанным взглядом. Аристократ смотрел на него снизу вверх с безумной, извращенной надеждой и мольбой в глазах. Он хотел умереть от руки своего врага. Он жаждал, чтобы его жалкая смерть имела хоть какой-то смысл. Жан медленно, неохотно, палец за пальцем, разжал мертвую хватку на светлых волосах. Эммерих с громким плеском плюхнулся затылком обратно в воду, потеряв опору. Жан медленно выпрямился во весь свой немалый рост. Он неторопливо, брезгливо вытер окровавленный нож о штанину и с громким лязгом убрал его обратно в ножны на сапоге. — Нет, — сказал он спокойно, без эмоций, и это короткое слово ударило Эммериха больнее любого ножа. Тот опешил, его разбитый рот открылся в немом, комичном крике непонимания. — Что?.. Ты не убьешь меня?! Ты трус! Ты жалкий слабак! — Я не буду марать свои руки о кусок дерьма, — Жан посмотрел на него сверху вниз с абсолютным, уничтожающим равнодушием. — Ты уже мертв, Эммерих. Ты сгнил изнутри много лет назад. Ты просто пустая, воняющая оболочка. Он развернулся спиной к своему поверженному врагу и медленно пошел к выходу, крепко прижимая руку к кровоточащему левому боку. — Стой! — заорал Эммерих, в панике пытаясь встать, но его слабые ноги скользили в собственной крови и грязи, и он снова падал лицом в воду. — СТОЙ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВОТ ТАК УЙТИ! Я ЛИНДХОФ! Я УБИЛ ЕЁ! Я ЗАСТАВИЛ ЕЁ СТРАДАТЬ В АГОНИИ! НЕНАВИДЬ МЕНЯ! УБЕЙ МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ! Жан даже не обернулся. Он ровно, тяжело шел по воде, и каждый его уверенный шаг навсегда отдалял его от болезненного прошлого. — Адель никогда не была твоей, — небрежно бросил он через плечо, не замедляя своего хода. — И я не буду твоим палачом. Гний здесь. Один. Наедине со своими крысами. — ВЕРНИСЬ! — истошный, пронзительный вопль Эммериха, полный неподдельного отчаяния и животного ужаса перед вечным одиночеством, многократным эхом отразился от сводов коллектора. — УБЕЙ МЕНЯ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ ОДНОГО! Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ОДИН! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! Жан вышел в темный, длинный тоннель, ведущий к поверхности. Голос Эммериха за его спиной постепенно превратился в жалкий, скулящий собачий вой, переходящий в истеричные рыдания. Он орал страшные проклятия, звал маму, звал Адель, звал Жана, униженно умолял вернуться и добить его. Но Жан уже не слушал. Этот жалкий звук больше не трогал его огрубевшее сердце. Он, до скрежета стиснув зубы от жгучей боли в раненом боку, поднялся по скользкой ржавой лестнице к спасительному люку. С огромным трудом, действуя лишь одной рукой, он сдвинул и откинул тяжелый чугунный засов. Свежий, прохладный ночной воздух, пахнущий озоном, дождем и мокрой землей, резко ударил ему в лицо, до краев наполняя горящие легкие свободой. Там, наверху, под дождем, его ждали настоящие друзья. Там была жизнь, бесконечно сложная, полная новой войны и боли, но настоящая. А внизу, в гниющей темноте, навсегда умирало прошлое. Адель стояла рядом с ним на самой последней ступеньке. Она посмотрела вниз, в черную, зловонную бездну коллектора, откуда глухо доносился затихающий вой сломанного безумца. — Прощай, Эммерих, — прошептала она без капли сожаления. Жан вылез наружу, под очищающий, ледяной ливень. Тяжелый чугунный люк с гулким, финальным лязгом захлопнулся за ним, навсегда хороня голос из преисподней и ставя жирную точку в этой истории.