Стена зеленая. Обои шершавые.

Его звонок был неожиданным. Меня удивил и сам факт, и время, и абсолютная неуместность дальнейшей просьбы. Тим бросил меня три с половиной года назад. Потом ушел служить по контракту. Я еще не знала, что он вернулся, когда увидела на экране три буквы подписи его контакта с красным сердечком. Уверена, что стёрла его, должна была стереть несчастный смайлик. Это резануло по моему сердцу ножом. Но почему вдруг Тим позвонил? Неужели он узнал? Кто-то из друзей увидел и сказал ему? Иначе зачем?.. — Что тебе нужно? — отвечаю грубо, как обычно с людьми не общаюсь. Но теперь сразу готовлюсь обороняться, будто он нападает. — Я… Что, простите?! Голос Тима. Сердце ускоряется. Но почему он говорит так? — Я не туда попал? — спрашивает растерянно, а голос дрожит. — Смотря куда ты звонил, — я вздыхаю, смущенная тем, что с порога злилась, хотя Тим кажется потерянным, и мне становится его жалко. — Я… Друг дал мне номер… Мне нужен психотерапевт… Боже. Я прикрываю рот ладонью и смотрю на экран. Одно имя Тима так меня взволновало, что я не обратила внимания: он звонит на рабочую симку. Теперь до меня доходит, почему он так подавлен и растерян. Кажется, он в отчаянии, раз решился позвонить, ещё и среди ночи. Они всегда обращаются только в отчаянии. — Господи… Тим, прости, я… Я не поняла, куда ты позвонил, — виновато бормочу в трубку, потирая глаза. Час пятьдесят, я в пижаме, дома тихо и темно. Ничего не отвлекает. В голове только голос Тима и острое, ритмично бьющее по мозгам понимание, насколько ему плохо. И такое же полное понимание, что я не могу помочь. — Лика? Черт… Он узнает меня где-то там. Потом, судя по интонации, чертыханием пытается сказать, что тоже не знал, что это я, и извиниться. Во всяком случае, так бы мог поступить Тим, которого я знала. Никогда не говорил, а только надеялся, что я все пойму. И я, дура, думала, что понимаю. — Что ж. Теперь, когда мы разобрались, в чем дело, думаю, мне не нужно объяснять, почему я не могу быть твоим психотерапевтом? — А ты не можешь? В голосе Тима надежда, ещё не совсем задушенная отчаянием. — Нет, Тим. Мы… У нас были отношения, кроме как у врача с пациентом. Поэтому я не могу взять тебя в терапию, — объясняю терпеливо, стараясь сохранить спокойствие. — Я буду не объективна. Эти правила не просто так придуманы, они защищают от того, чтобы врач причинил тебе вред. В трубке слышу дыхание. Сдавленное, отчаянное, как всхлип. Я никогда не слышала его таким разбитым. — Тим, я не могу быть твоим психотерапевтом, — повторяю ещё раз, мягко, насколько могу. Вот уж что, а терпение я натренировала. — Лика… Пожалуйста, я… Мне нужна помощь… Слышу его сдавленный болью голос, и внутри оживает всё то, чему я старательно не давала проявляться три с половиной года. Живот стягивает, к горлу подкатывает ком. Мне скверно лишь от его голоса в таком состоянии… — Кажется, — продолжает Тим, не дождавшись ответа, — у меня ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство]. — Я не смогу дать тебе таблетки, — едва нахожу остатки своего здравомыслия и формулирую аргументы, но Тим не хочет слышать. — Мне не нужны таблетки. — Могу направить тебя к хорошему травма-терапевту в гос… — Только не так. Мне нельзя, чтобы кто-то узнал, — теперь он говорит сбивчиво, торопливо, видимо, чтобы успеть все мне выложить, пока я не приняла решение, которое ему по-настоящему навредит. — Если диагноз будет оглашен, меня уволят. Знакомая проблема. Многие мои пациенты с ПТСР требуют полной конфиденциальности, потому что продолжают работать в органах или на постах, где разрешено ношение оружия. Они мало где могут найти себе применение в жизни, когда возвращаются из зон боевых действий, но могут лишиться и этого занятия, если станет известно, что они не вполне вменяемы. — Ты не сможешь на время терапии сменить работу? — Это единственное, что я нашел. Он не оправдывается и не давит на жалость, а лишь констатирует. Если бы хотел разжалобить, говорил бы иначе: больше, дольше, другим тоном. Но это просто сухой, озвученный по-военному факт. Пожалуй, даже это произнести ему было непросто. Тим, как и все военные, ненавидит признавать слабость. Именно поэтому ему нужен другой терапевт. Чужой человек, которому легко доверить все темные тайны, терзающие разум. Не девушка, которую он когда-то любил, пусть даже чувства давно прошли. Не я. — Я не смогу работать с тобой как психотерапевт, — повторяю, собрав всю волю в кулак. — Но ты можешь помочь мне как друг? Не спрашивает, не просит, а умоляет. Голос Тима слабый, дрожит на каждом слове, дыхание зажатое. Он разбит и раздавлен, а я все еще люблю. Я пожалею об этом решении. — В таком случае не жди от меня профессионализма. Я уже нарушаю этику, даже разговаривая с тобой об этом, — предупреждаю со вздохом и тру глаза. — Я буду только другом, но не терапевтом. — Спасибо. Из трубки слышно приглушенное шмыганье носом и тяжелый вздох. — Спасибо, Лик… — Приходи в мой кабинет завтра в четыре. Твой друг, наверное, в курсе, где это, — говорю быстро и бросаю трубку, пока не успела вернуться в здравый рассудок и понять, что творю. Если все так плохо, что он решился обратиться за помощью, ждать нельзя. Завтра у меня есть свободный час. Это всего одна встреча, чтобы узнать, в каком он состоянии по-настоящему, а не во время отчаянного звонка в два часа ночи. Я сажусь на кровати, обхватив колени руками, и кладу на них голову. О сне теперь нет и речи, его ни в одном глазу. Все мое сознание сейчас далеко, а скорее — давно. До всего. Когда мы с Тимом были вместе. Он не был идеальным парнем, но всегда старался. Когда завоевывал меня маленькими подарками вроде конфет или розочек из бумаги. Когда, уже заполучив, обнимал так, будто ничего в мире нет меня значимее, и будто он никогда не отпустит. Тим был неразговорчивым, но всегда внимательно слушал меня и, казалось, понимал. Но, видимо, это было только моей иллюзией. Со вздохом поднимаю голову, смотрю в окно. Ладонью провожу по волосам, чтобы убрать от лица пряди, выбившиеся из заплетенной на ночь косы. Потом закрываю рот, рассматривая городскую темноту. В спальном районе освещения немного, только невысокие фонари и окна домов напротив. Где-то свет теплый, почти оранжевый, где-то холодный и режущий глаза. Все это я вижу в отдалении. В квартире на двенадцатом этаже почти кромешный мрак, хотя теневые шторы открыты. Видны только очертания мебели. Большой шкаф-купе с разбитым снизу зеркалом, моя полутораспальная кровать, слишком узкая для пары и слишком грустно большая для одной меня, в углу свалка игрушек, а между моей постелью и окном — кроватка Мирона. Я могу заглянуть к нему, не вставая, достаточно подняться на колени и перегнуться через бортик. Мироша невысокий, но даже так ему скоро станет тесно в детской кровати, пора присматривать новую. А поведение у него вовсе уже на три года, и самостоятельность будет просто необходима. Но мне так трудно решиться. Я пропустила много важных моментов его жизни, потому что работала. Нужно было обеспечить нас обоих, а время неумолимо шло, и вот мы вдвоем с малышом, который становится самостоятельным… Я не готова и пока не хочу его отпускать. Но это ничего. Мне вообще свойственно цепляться за прошлое: до сих пор сплю в толстовке Тима. Нужно отвыкать, и я как-нибудь переживу, что мой сын теперь не такой маленький. Опустив руку в кроватку, я погладила светлые волосы Мирона, возвращаясь в свою реальность. Тим — это другое. Я здесь, с сыном. У него теплая, мягкая на ощупь макушка, носик кнопкой, большие синие глаза, и сейчас это моя жизнь.