VK-fest сближает?

Дни в деревне текли медленно, как густой сосновый мед, который бабушка доставала из погреба. Время здесь, казалось, подчинялось не бешеному ритму мегаполиса, а вечным, незыблемым законам природы: восходу и закату, смене погоды, треску дров в печи. Первые несколько дней Аня просто спала. Она спала по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, проваливаясь в глубокий, тяжелый сон без сновидений, словно ее тело и душа пытались наверстать все те бессонные ночи, проведенные в тревоге и слезах. Просыпаясь, она видела перед собой одну и ту же картину: низкий потолок с темными деревянными балками, выбеленные стены, на которых висели старые, пожелтевшие фотографии ее предков, и маленькое, затянутое морозным узором окошко, за которым простирался заснеженный, безмолвный лес. В доме пахло дымом, свежеиспеченным хлебом и сушеными травами — чабрецом, мятой, зверобоем, которые бабушка развешивала под потолком. Она отключила телефон. Совсем. Положила его в ящик старого комода и не доставала. Мысль о том, чтобы увидеть его имя на экране, услышать его голос, прочитать его сообщения, была невыносимой. Ей нужна была тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина, чтобы услышать, наконец, свой собственный голос. Она помогала бабушке по хозяйству. Носила воду из колодца, рубила дрова в сарае — топор был тяжелым, но после нескольких неловких попыток она приноровилась, и эта монотонная физическая работа на удивление хорошо прочищала мозги. Она чистила от снега тропинку к калитке, кормила кур, которые с важным видом разгуливали по двору. Вечерами они сидели у жарко натопленной печи. Аня читала вслух старые, зачитанные до дыр книги из бабушкиной библиотеки — Чехова, Бунина, — а бабушка вязала теплые носки, и ее спицы мерно постукивали в тишине. Бабушка не задавала вопросов. Она просто была рядом. Кормила ее горячим супом, укрывала по ночам одеялом, заваривала свой фирменный травяной чай, который, по ее словам, «лечил все душевные хвори». И эта молчаливая, мудрая забота была для Ани целительнее любых слов. Иногда, оставаясь одна, она уходила в лес. Бродила по заснеженным тропинкам, слушала, как скрипит снег под ногами, как перестукиваются голые ветви деревьев на ветру. Лес был величественным и спокойным. Он ничего не требовал, не осуждал, не ждал. Он просто был. И в его молчании Аня находила ответы на вопросы, которые боялась задать самой себе. Любит ли она его? Да. До боли, до сумасшествия. Даже сейчас, в этой глуши, ее сердце сжималось при одном воспоминании о его улыбке, о его руках, о его запахе. Сможет ли она его простить? Она не знала. Простить его слова, его пренебрежение, его ложь во спасение — это было так сложно. Он разрушил нечто очень важное — ее веру в то, что для него она была равна. Что ее мир, ее чувства так же значимы, как и его. Что делать дальше? Этот вопрос был самым страшным. Вернуться? И что тогда? Постоянно жить в страхе, что это повторится? Что в следующий раз, когда у него будет сложный проект или плохое настроение, он снова сорвется, снова обесценит ее? Или уйти? Оборвать все, что их связывало, и попытаться жить дальше, с дырой в груди размером с его любовь? Она бродила по лесу часами, пока щеки не начинали гореть от мороза. Возвращалась домой, уставшая, замерзшая, но с какой-то новой ясностью в голове. Она понимала, что не может принять решение сейчас, в этом состоянии. Ей нужно было время. И расстояние. Прошла неделя. Однажды вечером, когда они с бабушкой пили чай, глядя в окно на танцующие снежинки, Аня вдруг почувствовала острое, почти болезненное желание услышать голос из того, другого мира. Не его. Голос друга. Она вспомнила о своем обещании звонить маме и поняла, что нужно дать о себе знать и Але. — Бабуль, мне нужно позвонить, — сказала она. — Я сейчас, на холм, и обратно. Бабушка кивнула, не отрываясь от вязания. — Иди, внученька. Только оденься потеплее. Холм на окраине деревни был единственным местом, где ловила мобильная связь. Аня, закутанная в теплый тулуп, с трудом взобралась на вершину. Ветер здесь был пронизывающим. Она достала из кармана свой холодный, безжизненный телефон и включила его. Экран тут же взорвался уведомлениями. Десятки пропущенных звонков от Димы. Сотни сообщений в мессенджерах: «Аня, где ты?», «Родная, я волнуюсь», «Прости меня, я все исправлю», «Я люблю тебя, пожалуйста, ответь». И от ребят из команды: «Ань, ты как?», «Позвони, мы переживаем». И от Али: «Подруга, дай знать, что ты жива. Мы держим оборону». Она быстро набрала номер Али, надеясь, что та будет одна. — Аня! Боже мой, Аня, ты жива! — голос Али в трубке был полон облегчения и тревоги. — Где ты? С тобой все в порядке? Мы тут с ума сходим! — Я в порядке, Аля. Просто… отдыхаю. Расскажи, как вы там? Что происходит? — Что происходит? — Аля усмехнулась. — Апокалипсис в отдельно взятой студии LIGA. Дима… он как с цепи сорвался. — В каком смысле «сорвался»? — напряглась Аня, инстинктивно кутаясь плотнее в тулуп. Ветер пронизывал до костей. — В прямом, — вздохнула Аля. — Когда он прилетел, он сразу позвонил тебе, но ты не ответила. Он решил, что ты обиделась, но скоро отойдешь. А потом он позвонил мне, спросил, где ты. Мы с Даней, как и договаривались, сказали, что ты уехала к подруге готовиться к пересдаче и просила не беспокоить. Он поверил. Но когда ты не отвечала на его звонки и сообщения день, два, три… он начал сходить с ума. Аля сделала паузу, подбирая слова. — Он примчался в студию, похожий на привидение. Черный, небритый, злой. Наорал на нас, что мы от него что-то скрываем. Эмиль пытался отшутиться, так Дима его чуть не прибил. Сказал, что если мы не скажем, где ты, он перевернет всю Москву. Он звонил твоей подруге Свете, но та, умница, сказала, что ты уехала и она не знает, куда. Он даже твоим родителям в Выборг позвонил! — Что?! — ахнула Аня. — О боже, что он им сказал? — Не волнуйся, он был очень корректен. Сказал, что вы немного поссорились, и он не может до тебя дозвониться, волнуется. Твоя мама, судя по всему, тоже в курсе нашего заговора. Сказала ему, что ты уехала со Светой за город, «отдохнуть от суеты», и связь там плохая. В общем, мы все прикрываем тебя, как можем. Но, Ань… он в ужасном состоянии. Аля снова вздохнула. — Он не ест, почти не спит. Сидит в студии сутками, работает как одержимый, чтобы не думать. Вчера Артем пытался показать ему новый монтаж, так Дима просто встал и вышел. Сказал: «Мне все равно». Представляешь? Ему, который живет этими роликами! Никита сказал, что никогда не видел его таким. Он ищет тебя, Аня. По-настоящему. Он обзванивает все загородные отели в Подмосковье, пробивает по базам, где ты могла бы снять дом. Он готов на все, чтобы тебя найти. Аня молчала, слушая завывание ветра и гул в собственной голове. Картина, которую рисовала Аля, была пугающей. Она хотела, чтобы он понял свою ошибку, чтобы ему было больно. Но она не хотела его ломать. — А… Лия? — тихо спросила она, и этот вопрос стоил ей огромных усилий. — О, с Лией отдельная история, — в голосе Али появились стальные нотки. — Она вернулась вместе с ними. И, видимо, решила, что после вашей ссоры у нее появился шанс. Стала крутиться вокруг него в студии, приносить ему кофе, «случайно» касаться руки. А вчера заявила на планерке, что у нее есть «отличные идеи» по развитию его личного бренда. — И что Дима? — сердце Ани замерло. — А Дима… — Аля усмехнулась. — Дима посмотрел на нее таким ледяным взглядом, что, мне кажется, в студии температура упала на десять градусов. И сказал, очень тихо, но так, что слышали все: «Лия, единственная идея, которая меня сейчас волнует, — это как вернуть мою девушку. А в твоих услугах по развитию моего бренда я больше не нуждаюсь. Ни в каких. Можешь считать наш контракт расторгнутым». Она побледнела, пробормотала что-то и выскочила из студии. Больше мы ее не видели. Эмиль сказал, что это было эпичнее, чем любая драка. Аня выдохнула. Камень, который все это время лежал у нее на сердце, кажется, стал немного легче. — Он сделал это… ради меня? — Ради себя, Ань. Потому что без тебя он — не он. Он это понял. Жестоким способом, но понял. Он ищет тебя не для того, чтобы просто извиниться. Он ищет тебя, потому что не может без тебя дышать. Я вижу это в его глазах. Они помолчали. — Что мне делать, Аля? — прошептала Аня. — Я не могу тебе советовать. Это твое решение. Но… я просто скажу, что видела. Он раскаивается. По-настоящему. И он любит тебя до безумия. Подумай об этом. Но не торопись. Отдохни, приди в себя. А мы тут подержим оборону еще немного. Они попрощались. Аня медленно спускалась с холма. Слова Али гудели в ее голове. Он ищет ее. Он уволил Лию. Он страдает. Часть ее ликовала. Эгоистичная, обиженная часть. Но другая, любящая, сжималась от боли при мысли о его состоянии. Вернувшись в теплый, пахнущий пирогами дом, она села у печи и долго смотрела на огонь. В ее душе тоже бушевал огонь — огонь сомнений, обиды, любви и надежды. Она знала, что не может прятаться вечно. Рано или поздно ей придется принять решение. Она понимала, что если Дима захочет, он ее найдет. Он перевернет всю Ленинградскую область, но найдет. И она должна быть к этому готова. Готова либо сказать ему «прощай», либо… либо дать ему еще один шанс. Она закрыла глаза, вспоминая его лицо, его руки, его смех. И поняла, что ответ уже есть в ее сердце. Она просто боялась себе в нем признаться. Но тишина этой деревни, мудрое молчание бабушки и верность друзей помогли ей его услышать. Она даст ему шанс. Но не сейчас. Пусть он еще немного поищет. Пусть поймет до конца, чего он лишился. А она… она пока побудет здесь. В своей тишине.

***

Дни в деревне продолжали тянуться своей неспешной, целительной чередой, похожие друг на друга, как капли росы на утренней траве. Аня постепенно приходила в себя. Глубокий, почти без сновидений сон в абсолютной тишине, простая, сытная еда из печи, монотонный физический труд на свежем, колючем морозном воздухе и мудрое, ненавязчивое присутствие бабушки делали свое дело. Она все еще не включала телефон, спрятав его на самое дно старого сундука, но острая, режущая боль в груди стала тише, превратившись в глухую, ноющую тоску, с которой уже можно было жить. Она много думала. Гуляя по заснеженному лесу, где единственными звуками были скрип снега под ее валенками и перестук голых ветвей на ветру, она прокручивала в голове их историю, от первой случайной встречи до последнего жестокого разговора. Она анализировала, взвешивала, пыталась понять. Любит ли она его? Да. Этот ответ был очевиден и незыблем. Она любила его до боли, до сумасшествия. Даже сейчас, в этой глуши, ее сердце предательски сжималось при одном воспоминании о его улыбке, о его сильных руках, о его родном запахе. Сможет ли она его простить? Вот тут все было сложнее. Простить его слова, его пренебрежение, его ложь во спасение — это было невероятно трудно. Он не просто обидел ее. Он разрушил нечто очень важное — ее веру в то, что для него она была равной. Что ее мир, ее чувства, ее маленькие победы и поражения так же значимы, как и его. Что делать дальше? Этот вопрос был самым страшным, и ответа на него не было. Вернуться? И что тогда? Постоянно жить в страхе, что это повторится? Что в следующий раз, когда у него будет сложный проект или просто плохое настроение, он снова сорвется, снова обесценит ее? Или уйти? Оборвать все, что их связывало, вырвать его из сердца с кровью и попытаться жить дальше, с огромной дырой в груди размером с его любовь? Она возвращалась из леса, уставшая, замерзшая, но с какой-то новой, холодной ясностью в голове. Она понимала, что не может принять решение сейчас, в этом состоянии, под влиянием обиды. Ей нужно было время. И расстояние. В один из таких ясных, морозных дней, когда солнце низко висело над горизонтом, окрашивая снег в нежно-розовые тона, бабушка попросила ее о помощи. — Анечка, внученька, не поможешь ли мне на чердаке прибраться? — сказала она, разливая по старым фаянсовым кружкам ароматный травяной чай. — Совсем я стара стала, а там старые вещи разобрать надо, что-то в город отвезти, что-то сжечь в печке. Одна я туда уж и не заберусь, кости не те. Чердак в бабушкином доме был особенным, почти сказочным местом. Вход на него был не изнутри, как в современных домах, а с улицы, с фронтона дома. Это было небольшое, похожее на глаз циклопа, застекленное окошко под самой крышей. Чтобы туда забраться, нужно было приставлять к бревенчатой стене старую, тяжелую лестницу, сделанную еще прадедом Ани. Лестница была высокой, метров пять, и довольно крутой. Аня помнила, как в детстве они с двоюродными братьями, рискуя свернуть себе шею, лазали по ней, представляя себя пиратами, штурмующими неприступную крепость. — Конечно, бабуль, помогу, — с готовностью отозвалась Аня. Любая физическая работа была сейчас для нее спасением от бесконечного круговорота мыслей. После завтрака они вышли на улицу. Морозный воздух обжег щеки, заставив слезы выступить на глазах. Аня, натужившись, вытащила из сарая тяжеленную, покрытую инеем лестницу и приставила ее к стене дома, прямо под чердачное окошко. — Ты уж поаккуратнее там, внученька, — волновалась бабушка, глядя снизу вверх и кутаясь в свой старый шерстяной платок. — Не торопись, не ровен час… Аня лишь отмахнулась. Она ловко, по-мальчишечьи, взобралась наверх, с трудом открыла замерзшую, покрытую ржавчиной щеколду и залезла внутрь. На чердаке пахло пылью, старым деревом и временем. В лучах света, пробивающихся сквозь мутное стекло, танцевали мириады пылинок. Под толстым, нетронутым слоем пыли лежали настоящие сокровища из прошлого: старые прялки, окованные железом сундуки, перевязанные бечевкой стопки пожелтевших газет «Правда», детские санки с облупившейся краской, коробки с хрупкими елочными игрушками из ваты и стекла. Они работали несколько часов. Аня, чихая от пыли, разбирала вещи, а бабушка стояла внизу и, как диспетчер, руководила процессом, решая судьбу каждой вещи: что оставить, а что спустить вниз. Аня спускала вниз то старое, треснувшее зеркало в тяжелой резной раме, то узел с побитыми молью овчинными тулупами. Каждый спуск и подъем по шаткой, скользкой лестнице требовал предельной сноровки и осторожности. — Ну вот, на сегодня, пожалуй, и хватит, — сказала наконец бабушка, когда солнце начало клониться к закату, и длинные тени легли на снег. — Остался последний узелок, и пойдем чай пить с пирогами. Последним был самый тяжелый узел, набитый старой одеждой и какими-то тряпками. Аня с трудом перекинула его через плечо, развернулась на узкой площадке у окна и начала спускаться. Ступеньки лестницы, подтаявшие на солнце и снова подмерзшие, были предательски скользкими. Она спускалась спиной вперед, крепко держась за холодные, шершавые перекладины. И тут это произошло. Все случилось в одно страшное, растянувшееся на вечность мгновение. На одной из ступенек ее нога, обутая в старый бабушкин валенок, соскользнула. На мгновение она потеряла равновесие. Тяжелый узел с вещами потянул ее в сторону, нарушая хрупкий баланс. Она попыталась удержаться, вцепившись в перекладину окоченевшими пальцами, но мокрые от снега варежки соскользнули. Крик ужаса, ощущение полета, глухой, страшный удар о мерзлую землю и острая, пронзительная, невыносимая боль, которая взорвалась в левой руке и ноге, затмевая все. Мир на мгновение погас. Она лежала на снегу, не в силах пошевелиться, а мир вокруг нее сузился до одного — до этой пульсирующей, невыносимой боли. — Анечка! Внученька! — услышала она испуганный, дребезжащий крик бабушки. Старушка, забыв про свои больные ноги и артрит, подбежала к ней, опустилась на колени в снег. — Жива? Господи, жива ли ты, деточка? Аня с трудом открыла глаза. Лицо бабушки, испуганное, белое как полотно, плыло перед глазами. — Жива… — прохрипела она. — Кажется… Она попыталась пошевелиться, приподняться, но новая волна острой, режущей боли в левой руке и ноге заставила ее застонать и вцепиться зубами в губу, чтобы не закричать. — Не двигайся, лежи, — приказала бабушка. Она была на удивление спокойна и собрана, как будто всю жизнь готовилась к подобному. — Рука… нога… Что болит сильнее? — Рука… и нога… левая, — сквозь зубы процедила Аня. — Не могу пошевелить совсем. — Перелом, — констатировала бабушка с уверенностью деревенского знахаря. — Точно перелом. И с ногой что-то серьезное. Так, в деревне у нас только фельдшер Петрович, а он тебе не поможет, он только от пьянства кодировать умеет. Нужно в город, в больницу. Звони своим. Быстро. Аня с трудом дотянулась здоровой правой рукой до кармана тулупа, достала свой холодный, забытый телефон. Пальцы не слушались, дрожали, но она все же нашла в контактах номер мамы. — Мама… — ее голос был слабым, срывающимся. — Мама, я… я упала. С лестницы. Мне кажется, я сломала руку. И с ногой что-то очень плохое. Она услышала испуганный вскрик на том конце провода, быстро, сбиваясь, объяснила, где находится. Отец был дома. «Выезжаем немедленно. Будем через час. Может, чуть больше. Держись, дочка!» Этот час показался Ане вечностью, наполненной болью и страхом. Бабушка позвала на помощь соседа, старого, глуховатого деда Митрича. Вдвоем они, охая и причитая, кое-как дотащили ее до дома. Они уложили ее на широкий диван у жарко натопленной печи. Аня лежала, закусив губу до крови, и тихо скулила от боли, которая накатывала волнами, заставляя темнеть в глазах. Каждое движение, каждый вздох отдавался тысячей иголок в сломанных конечностях. Рука неестественно вывернулась, нога опухла и приобрела синюшный оттенок. Бабушка прикладывала к руке и ноге лед, завернутый в старое вафельное полотенце, и что-то тихо шептала, то ли молитвы, то ли старинные заговоры от боли. Аня смотрела на ее морщинистое, сосредоточенное лицо и чувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой, которая разбила коленку и ждет, когда мама подует на ранку. Когда в темном окне, наконец, замелькал свет фар, и в дом, не постучавшись, ворвались перепуганные родители, Аня была уже на грани потери сознания. Отец, высокий и сильный, не говоря ни слова, отстранил плачущую маму, подхватил Аню на руки, как будто она ничего не весила, и понес в машину, укутав в свой теплый тулуп. Дорога до Выборга была как в бреду. Боль, уколы сильного обезболивающего, которые мама, бывшая медсестра, делала ей прямо в машине, встревоженное, постаревшее за час лицо отца за рулем. В приемном покое выборгской больницы их уже ждали. Носилки, яркий свет ламп, суетливые медсестры, запах лекарств. Рентген. Осмотр хмурого, уставшего травматолога. — Ну что, девушка, полетали? — сказал он без тени сочувствия, разглядывая снимки на свету. — Все очень серьезно. Левая рука — сложный оскольчатый перелом лучевой кости со смещением. Потребуется операция, будем ставить пластину. А с ногой еще хуже. Повреждение коленного сустава, полный разрыв передней крестообразной связки и, судя по всему, задет мениск. Здесь, в наших условиях, мы вам не поможем. Нужна сложная, высокотехнологичная операция, артроскопия. Такое только в крупных федеральных центрах делают. В Питере или в Москве. — В Москву, — твердо, не раздумывая, сказала мама. — У нас там… есть где остановиться. — Тогда не теряйте времени, — кивнул врач. — Я выпишу вам направление и все необходимые документы. Вам нужна специализированная клиника травматологии и ортопедии. И поторопитесь. С такими травмами каждый час на счету. Всю ночь мама, как лев, сражающийся за своего детеныша, обзванивала московские клиники, договаривалась, используя все свои старые связи и знакомства в медицинских кругах. Отец заправлял машину, собирал вещи, решал организационные вопросы. Аня лежала под капельницей в тихой палате, глядя в белый больничный потолок, и чувствовала себя маленькой, беспомощной, сломанной куклой. Вся ее напускная решимость, вся ее независимость, которую она так старательно выстраивала, рассыпались в прах перед этой грубой, унизительной физической болью. Ее побег в тишину закончился так нелепо и страшно. Она хотела побыть одна, чтобы разобраться в себе, а вместо этого оказалась полностью зависимой от помощи других. Утром они выехали в Москву. Аню аккуратно уложили на заднем сиденье, подложив под ногу и руку подушки. Мама сидела рядом, держа ее за здоровую правую руку. — Нужно позвонить Диме, — тихо, но настойчиво сказала она. — Аня, он должен знать. — Нет, — твердо, насколько это было возможно в ее состоянии, ответила Аня. — Не сейчас. Пожалуйста, мама, не надо. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Слабой, сломанной, жалкой. Она не хотела его жалости. Она хотела его любви. А сейчас она не была уверена, что заслуживает ее. Она сбежала от него, от их проблем. А теперь, когда с ней случилась беда, она должна была приползти к нему, сломанная и беспомощная? Нет. Ее гордость, все, что от нее осталось, восставало против этого. Она закрыла глаза, пытаясь отключиться от боли и от мыслей. Впереди была Москва, незнакомая больница, операция. И полная, пугающая неизвестность. Но сейчас ей было все равно. Она хотела только одного — чтобы эта адская, всепоглощающая боль, наконец, прекратилась.