VK-fest сближает?

Ночь перед второй операцией была совершенно другой. Боль никуда не делась, но страх, тот липкий, животный ужас, который сковывал ее в прошлый раз, отступил. Его заменило странное, почти безмятежное спокойствие. Присутствие Димы, его слезы, его тихое «я буду ждать за дверью» — все это стало для нее мощнейшим обезболивающим, анестезией для души. Она знала, что не одна. И это знание придавало ей сил. Он приехал рано утром, еще до того, как в больничных коридорах закипела жизнь. Он был выбрит, одет в свежую рубашку, но темные круги под глазами никуда не делись. Он принес ей маленький букетик ландышей, ее любимых весенних цветов, которые в заснеженном декабре казались настоящим чудом. — Нашел, — просто сказал он, ставя их в стакан с водой на тумбочку. — Для моей самой смелой девочки. Он сидел рядом, держа ее за руку, пока не пришла медсестра с каталкой. — Я здесь, — шепнул он, когда ее увозили. — Я никуда не уйду. В этот раз она не боялась. Она смотрела на мелькающие над головой лампы и думала о нем. О его глазах, полных любви и боли. Об их будущем. — Ну что, красавица, снова в полет? — улыбнулся ей знакомый анестезиолог. — Сегодня без розовых слонов. Попробуем что-нибудь другое. — Давайте единорогов, — слабо улыбнулась она в ответ. Она снова считала до десяти. И снова провалилась в темноту. Но на этот раз темнота не была теплой и спасительной. Она была холодной, вязкой, затягивающей. Дима сидел в коридоре у дверей операционного блока. Время тянулось мучительно, невыносимо медленно. Он не мог найти себе места. Вставал, ходил из угла в угол, снова садился. Он пытался читать новости в телефоне, но буквы расплывались перед глазами. Пытался отвечать на сообщения от ребят, которые писали ему каждую минуту, но пальцы не слушались. Прошел час. Два. Три. Операция на руке не должна была быть такой долгой. Тревога, как ядовитый плющ, начала обвивать его сердце. Он подошел к стойке медсестры. — Простите, вы не знаете, как проходит операция у Анны? Из триста пятой палаты. — Не волнуйтесь, все по плану, — дежурно улыбнулась девушка, не отрываясь от своих бумаг. Прошло еще полчаса. Двери операционной открылись, и из нее вышел Андрей Викторович, ее лечащий врач. Без своей обычной уверенной улыбки. Его лицо было серьезным и уставшим. — Дмитрий? — спросил он. — Да, это я. Как она? Все в порядке? — Дима бросился к нему. — Операция прошла успешно, — медленно, подбирая слова, начал врач. — Остеосинтез выполнен в полном объеме. Кость мы собрали. Но… возникли осложнения. У Димы похолодело внутри. — Какие осложнения? — Во время операции у пациентки резко упало давление и сатурация. Анафилактическая реакция на один из компонентов анестезии. Непредсказуемая, индивидуальная непереносимость. Такое, к сожалению, случается, хоть и крайне редко. Нам пришлось экстренно вводить препараты, стабилизировать ее состояние. Он сделал паузу, глядя Диме прямо в глаза. — Сейчас она в реанимации. Подключена к аппарату ИВЛ. Состояние стабильно тяжелое. Прогнозы… пока делать рано. Нужно дождаться, когда она выйдет из медикаментозной комы и начнет дышать сама. Первые сутки будут решающими. Слова врача доносились до Димы как будто через толщу воды. Реанимация. ИВЛ. Стабильно тяжелое. Решающие сутки. Каждое слово было как удар молота по голове. — Я… я могу ее увидеть? — только и смог прохрипеть он. — Нет, — твердо сказал врач. — В реанимацию доступ запрещен. Вам остается только ждать. И надеяться. Мы делаем все возможное. Андрей Викторович ушел, а Дима так и остался стоять посреди коридора. Ноги не держали. Он опустился на стул, обхватив голову руками. Нет. Этого не может быть. Это какой-то страшный сон. Она должна была проснуться, улыбнуться ему, и они бы вместе смеялись над его паникой. А вместо этого — реанимация. Он достал телефон и набрал номер Эмиля. — Что там, брат? Как Аня? — тут же раздался в трубке встревоженный голос друга. — Она в реанимации, — глухо сказал Дима. В трубке повисла тишина. — Мы сейчас приедем, — только и сказал Эмиль. Через час в коридоре больницы была уже вся команда. Эмиль, Аля, Никита, Леша, Стас, Даня. Они не задавали лишних вопросов. Просто сидели рядом, молча, деля с ним его боль и страх. Аля принесла ему термос с горячим чаем, Леша — бутерброды, к которым он так и не притронулся. Время остановилось. Секунды растягивались в минуты, минуты — в часы. Он смотрел на закрытую дверь с надписью «РЕАНИМАЦИЯ» и молился. Он, который никогда не верил ни в бога, ни в черта, сейчас был готов отдать все на свете за одно — чтобы она выжила. Чтобы она снова открыла глаза, улыбнулась ему своей теплой, солнечной улыбкой. Он вспоминал все. Их первую встречу. Ее удивленные, испуганные глаза. Ее смех. Их первую ночь у озера. Ее шепот «люблю». И их последнюю ссору. Его жестокие, несправедливые слова. «Что твой зачет по сравнению с моими проблемами?». Боже, какой же он был идиот! Он был готов провалиться сквозь землю от стыда и раскаяния. Если она… если с ней что-то случится, он никогда себе этого не простит. Он снова и снова прокручивал в голове их последний разговор в ее палате. Ее слабое, но такое твердое «я не хотела твоей жалости». Она была бойцом. Она всегда была сильнее, чем казалась. И сейчас она тоже борется. Там, за этой дверью. Борется за свою жизнь. Часы на стене в коридоре тикали с безжалостной монотонностью. Прошло двенадцать часов. Потом восемнадцать. Двадцать. Команда сменяла друг друга, как почетный караул. Кто-то уезжал поспать на пару часов и возвращался со свежим кофе. Родители Ани, которых известила Аля, примчались из гостиницы, их лица были серыми от горя. Мама плакала на плече у отца, а тот, окаменевший, просто смотрел в одну точку. Дима не отходил от двери реанимации. Он не спал, не ел, только пил воду. Он чувствовал себя выжженным изнутри. Вся его былая уверенность, его энергия, его способность решать любые проблемы — все это рассыпалось в прах перед этой закрытой дверью. Он был абсолютно бессилен. И это было самое страшное. Наконец, когда прошли ровно сутки с того момента, как ее увезли в операционную, дверь реанимации открылась. Вышел Андрей Викторович. Он выглядел уставшим, но в его глазах больше не было той тревоги. — Ну что, молодой человек, — сказал он, обращаясь к Диме. — Кажется, ваша девочка решила вернуться к нам. У Димы подкосились ноги, и Леша едва успел его подхватить. — Что… что с ней? — прошептала мама Ани. — Кризис миновал. Ночью она начала дышать сама. Мы отключили ее от ИВЛ. Состояние все еще тяжелое, но стабильное, с положительной динамикой. Она в сознании, но очень слаба. — Можно к ней? — выдохнул Дима. Врач помедлил, потом кивнул. — На пять минут. Только одному. И не волнуйте ее. Дима, шатаясь, пошел за врачом. В реанимации пахло лекарствами и смертью. Писк приборов, шипение кислородных аппаратов. Она лежала на кровати, опутанная проводами и трубками. Бледная, почти прозрачная, с синяками под глазами. Но она была жива. Он подошел и взял ее за здоровую руку. Ее пальцы были холодными. — Аня… — прошептал он. Она медленно повернула голову. Ее глаза, большие и темные на измученном лице, смотрели на него. В них не было ни упрека, ни обиды. Только безграничная усталость. Она слабо улыбнулась. — Привет, — едва слышно прошептала она. И в этот момент Дима понял, что все остальное не имеет значения. Ни проекты, ни миллионы, ни слава. Ничего. Только она. Ее жизнь. Ее улыбка. — Я люблю тебя, — сказал он, и слезы, которые он сдерживал все эти бесконечные сутки, хлынули из его глаз. Он опустился на колени у ее кровати и уткнулся лицом в ее ладонь, целуя каждый палец. — Я так тебя люблю. Прости меня. За все. — Тише, — прошептала она, ее пальцы слабо коснулись его волос. — Все хорошо. Ты здесь. Да, он был здесь. И он больше никогда и никуда от нее не уйдет.