Отражение

Густой туман обволакивал территорию давно заброшенного «Луна-парка». Ноа прищурился, чувствуя навязчивую сухость в глазах — контактные линзы стали непереносимой ношей после почти суток без сна. Пучок света от его фонаря скользил по расползающейся краске и осыпающейся штукатурке, выхватывая из мрака искаженные тени. Он нашел калитку без видимого замка и, собравшись с духом, толкнул ее плечом. С низким, протяжным скрипом, раздирающим гнетущую тишину, та поддалась. Ноа вздрогнул всем телом — это не страх, а оголенные за несколько месяцев нервы, натянутые как струна. Каждый шорох здесь казался предвестником угрозы. Войдя на территорию, он замер на мгновение, пытаясь привыкнуть к давящей пустоте. Заброшенный парк жил собственной, непонятной жизнью: темные проемы билетных касс зияли как черные пустые глазницы, а заросшие тропинки вели в никуда. Он двинулся вперед, крепче сжимая рукоятку пистолета. Холод металла в его ладони был единственным якорем реальности, не давая возможности окончательно сойти с ума. Ощущения были не из лучших, где он как персонаж в самом клишированном хорроре. Помещения давно пострадали от непогоды и времени. Никто не планировал сносить аттракционы, пока не случится какая-нибудь трагедия, связанная с этим местом. После скрипа ржавых петель его продолжает сопровождать гробовая тишина, где напряжение нарастало с каждым движением. В руках крепче сжимает рукоятку пистолета и фонарика, проходя дальше по заросшей тропинке. Слева замерли карусели. Его луч выхватил из тьмы лошадок с оторванными гривами и пустыми глазницами, навечно застывших в немом карнавале. Ноа свернул к первому попавшемуся шатру — некогда тиру. Внутри царил хаос: поломанные декорации, утки-мишени, утратившие былой ярко-желтый цвет, лежали в груде осколков и пыли. Одни были целы, другие — разломаны пополам, третьи и вовсе отсутствовали. Все было покрыто толстым слоем грязи и ржавчины. Он сделал неосторожный шаг назад, и его ботинок с хлюпающим звуком утонул в жидкой грязи. Ноа с силой выдохнул, зажмурившись на секунду, пытаясь подавить волну раздражения, разливавшуюся по телу горячими волнами. Где-то здесь он был. Ноа чувствовал это кожей — то самое легкое, пьянящее возбуждение от близкой развязки. Поймать его, наконец. Закрыть это ебанное дело, которое вот уже три месяца висело на нем как навязчивая мелодия, которую невозможно выбросить из головы. Он представлял, как накроет того, кто так изящно водил за нос и ФБР, и своих жертв. Лестер Дэрк. Гребанный вор, специализировавшийся на редчайших артефактах из частных коллекций. Вся проблема состояла в том, что он не перепродавал награбленное. Как выяснилось в прошлом месяце, он высылал ограбленным коллекционерам изысканные послания с требованием публично признаться в мошенничествах, обманах и том, как они наживались на чужом горе. Недо-Робин Гуд, чьи выходки не интересовали отдел на полную катушку — урон был нанесен частным лицам, а не государству или корпорациям. Поэтому дело откладывали в дальний ящик. Пока Дэрк не добрался до близкого друга Ноа. Теперь поимка этого психа превратилась во что-то личное, навязчивое. Ноа перелопатил все досье, пытаясь вычислить маршруты и следующий шаг Дэрка, но натыкался на пустоту. Последний известный адрес — трейлерный парк, где сейчас жила хрупкая девушка, ничего не слышавшая о предыдущем жильце. Ноа направил фонарь на платформу карусели. Лошади с облезлой краской и оторванными копытами смотрели на него пустыми глазницами. Если бы он попал на эту территорию в детстве, то точно бы страдал потом от кошмаров от одного вида этих жутких картин. Внезапно за его спиной, у самого подножия высохшего дерева, раздалось отчаянное шуршание. Ноа резко обернулся, впиваясь взглядом в непроглядный мрак. Фонарь был почти беспомощен в этой молочно-белой пелене тумана. Он вскинул оружие, направив ствол в сторону звука. — Покажись! — его голос прозвучал резко и громко, заглушая на мгновение бешеный стук собственного сердца, отбивавшего отсчет секунд. В ответ — ничего. Лишь абсолютная, всепоглощающая тишина, которую пронзил порыв холодного ветра, пробивающийся под форму. Мозг, измученный бессонницей, начал подкидывать глюки, и лишь через мгновение Ноа разглядел на верхушке дерева притихшую ворону. Ну, конечно же. Он опустил пистолет, нервно выдыхая сгусток воздуха, которого не замечал, что держал в легких. И в этот миг где-то вдалеке с громким щелчком сработал механизм. Как по одному щелчку, все аттракционы вокруг него разом ожили. Огни миллионами лампочек вспыхнули на темных каркасах, карусель с жутким скрипом дернулась с места, завыла искаженная музыкой шарманка. Ноа едва не выронил оружие и фонарь, судорожно вцепившись в них дрожащими пальцами. Он зажмурился от внезапной, режущей глаза иллюминации, бессмысленной и пугающей в этом царстве запустения. Он лихорадочно озирался, пытаясь найти будку с электричеством, но вокруг, за что мог уцепиться глаз, не было ничего, кроме оживших призраков прошлого. Что-то сверху начинает протяжно хрипеть. Ноа резко поднял голову, заметив на ржавых столбах старую систему оповещения — некогда белые рупоры, из которых и доносился этот нарастающий скрежет. Через секунду хаос затихших каруселей и музыки разорвал до боли знакомый голос, искаженный помехами и эхом. — Мой милый Ноа, — прокатилось по всему парку, не имея четкого источника. — Рад видеть тебя здесь. Любишь аттракционы? Игнорируя голос, Ноа бегло осмотрелся, пытаясь вычислить расположение административной будки. Его взгляд скользил по темным силуэтам зданий. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая яростный ритм. Адреналин ударил в голову, заставляя кровь гудеть в висках. Он рванул с места, обходя зловеще неподвижную карусель, направляясь к цепочной карусели и едва видной в тумане доске с разорванной и обмякшей картой парка. Он бежал, не разбирая дороги, его берцы с громкими шлепками вязли в лужах, разбрызгивая грязь по джинсам. Сейчас ему было плевать на грязь и на сдерживаемый рвотный позыв от вони затхлой воды. Единственной мыслью было найти, добраться, схватить и завершить этот кошмар. — Можешь не пытаться, я говорю это записью, — продолжал Лестер, его голос, казалось, исходил ото всюду сразу — и слева, и справа, и сверху. — Любишь загадки? Так попробуй найти меня. Этот парк не так прост. Итак — первая: Не дом и не подвал, Но страшно так, что дрожь берет (…) ждет тебя. Динамики захрипели в последний раз и замолкли, оставив в воздухе лишь легкий шум помех, который через секунду растворился в тишине. Ноа замер на мгновение, переводя дух. Он нервно поправил джинсы и кобуру на ремне, ощущая, как влажная ткань натирает кожу. Рука сама потянулась к переносице, чтобы поправить очки, но он одернул себя, сжав кулак. Линзы снова напомнили о себе сухостью. Он заставил себя двигаться медленнее, осматривая ряд одинаково обветшалых шатров: тир, павильон с гадалкой, зеркальный лабиринт, комнаты смеха. Его взгляд зацепился за низкое, похожее на бункер здание на самой окраине парка. Над его входом криво висела табличка с осыпавшимся рисунком привидения. Комната страха. Воодушевление от простой загадки тут же сменилось холодным комом в желудке. Он двинулся к ней, обходя аттракционы, но теперь его глаза не просто скользили по ним, а впивались в каждую тень, в каждый темный проем в поисках движения, блеска объектива, любого признака присутствия. Он с горечью осознал, что с самой секунды, как переступил порог этого парка, стал заложником. Он принял правила чужой игры, и теперь единственным способом выиграть было играть лучше. Деревянная, прогнившая насквозь дверь поддалась с одним сухим хрустом. Ноа не стал ее толкать — резкий, точный удар ботинком в область замка, и створки, сорвавшись с петлевых винтов, отлетели внутрь, оставив в проеме облако пыли. Он вошел стремительно, с поднятым стволом, почти вплотную прижав палец к спусковому крючку. Тело само напряглось в ожидании выстрела, ловушки или резкого движения в темноте. И в тот же миг, словно по сигналу, за его спиной с глухим щелчком погасло все освещение парка. Яркие, жуткие огни каруселей, гирлянды на столбах — все разом растворилось, поглотив территорию обратно в густой мрак. Ноа резко дернулся, оглянувшись через плечо, вглядываясь в темноту. Тишина. Слишком тихая, слишком мертвая. Даже ветер стих. Он резко выдернул из кармана фонарик. Тонкий луч, ставший единственным освещением, пронзил кромешную тьму помещения. В его свете медленно кружились множество пылинок. Луч скользнул по бетонному полу, покрытому слоем грязи, выхватывая из мрака тусклый блеск стальных рельс. Они уходили в черноту впереди, теряясь где-то за поворотом. Рядом, перекрывая часть пути, на боку лежала вагонетка — её сиденья были разорваны, и оттуда торчали желтые, иссохшие клочья поролона, напоминая выпотрошенную тушу. Воздух был густым и тяжелым, пах пылью, сыростью плесени и чем-то еще — приторным, протухшим ароматом старого попкорна. Лестера здесь не было. Эта мысль обожгла Ноа бессильной яростью. Его вновь провели, как мальчишку, заставив бежать на глупую приманку. Все эти загадки, мигающие огни — лишь очередной спектакль, чтобы водить его за нос, заставляя метаться по территории, как подопытного хомяка в колесе. Парень с силой сжал рукоятку пистолета, суставы побелели. Он снова позволил эмоциям взять верх. Он даже на секунду всерьез позволил себе помечтать — что будет, если удача, наконец, окажется на его стороне и он почувствует под пальцами ткань куртки Дэрка, прижимая его к земле. Сдастся ли он просто так? Вряд ли. Эта мысль вызывала странное, горькое возбуждение. Лестер знал эту территорию лучше, каждый её темный уголок, каждую щель. Ноа же в годы работы парка так и не удосужился сюда зайти, чтобы, как все, просто насладиться фальшивой атмосферой ужасов. А сейчас он оказался внутри самого настоящего хоррора — декорации, которого медленно, но верно разлагались. Он просто ждал, стоя в этой гробовой тишине, — когда и откуда последует удар. Убьет он или убьют его? Он отчаянно надеялся на первое, но эта надежда была лишь мелким проблеском. И он с горечью признал про себя: это уже переросло в нездоровое, навязчивое желание. Не просто поймать преступника. Поймать именно его. Дэрка. И это осознание было почти страшнее, чем темнота, его окружавшая. Ему определенно стоило обратиться к психологу, потому что вся эта чрезмерная фиксация на деле давно и безнадежно вышла за рамки служебного долга, превратившись в личную манию. Луч фонаря, дрогнув, пополз в сторону разбитой кабинки оператора аттракциона. И тут же замер, выхватив из тьмы единственный чистый, чужеродный предмет. Небольшая фотография, приколотая к дереву канцелярской кнопкой. Ноа застыл, дыхание перехватило. На фотографии был он. Снимок шестилетней давности, сделанный вскоре после зачисления в агенты. Молодое, еще не обремененное грузом бессонных ночей и невыполненных дел лицо. Более длинные волосы, о которых он тогда с глупым упрямством твердил, что они не помешают в работе. И очки. Те самые, которые разбились в первую же неделю при задержании, после чего он и перешел на линзы. Он медленно, почти против воли, протянул руку и кончиками пальцев коснулся поверхности снимка. Похолодела кровь. Прямо на его изображении было выведено что-то темное, бурое. Маленькое, тщательно прорисованное сердечко. Чернила? Нет. Он почувствовал легкую липкость и, отдернув руку, увидел на коже темный след. Это была кровь. Засохшая кровь. Пальцы начали предательски дрожать, когда он сорвал фотографию со стены и перевернул ее. С обратной стороны, неровным, торопливым почерком, было написано: «Такой молодой, полон сил. Так красив. Жду нашей встречи, Ноа.» И ниже — очередная загадка. Он несколько раз перечитал корявые строки, мозг отказывался воспринимать эти отвратительно написанные слова, сливающиеся в пятна. «Вверх-вниз, вираж, крутой обрыв — В этом парке самый звонкий крик! Что же это?» Ноа с силой сжал фотографию в кулаке, скомкав её в тугой шарик. Он больше не смотрел по сторонам, не проверял дальний темный коридор с манекенами. Он почти бегом покинул комнату страха, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Выбравшись на улицу, он, не глядя, небрежно швырнул смятый бумажный ком в проржавевший мусорный контейнер, который, он знал, никто и никогда не опустошит. Теперь было плевать. Плевать на улики, на процедуры. Эти ебаные детские загадки, эта порочная игра — все это вызывало тошнотворное раздражение. Он поднял взгляд. Прямо перед ним, упираясь темными контурами в туманное небо, замерли небольшие американские горки. Ответ был очевиден. Глаза постепенно привыкали к темноте, выхватывая из мрака очертания, и это помогало ориентироваться быстрее, почти инстинктивно обходить более крупные лужи. На мгновение его взгляд снова зацепился за ряд темных шатров, и внутри шевельнулось странное, тягучее чувство — что-то невидимое тянуло его именно туда. Но он с силой отогнал это ощущение, уверенно ступая вперед, к зловещему силуэту американских горок. Он ловко пролез между секцией ограждения и заклинившим турникетом, ржавый металл скребнул по ветровке. Вот он, на платформе. Доски под ногами были усыпаны мусором и битым стеклом. Он медленно осмотрелся, выискивая что-то чужеродное, неестественное для этого места. Его фонарь выхватил лишь одну деталь: у самого края платформы, у ограждения, лежала фарфоровая кукла. Одна из ее стеклянных глазниц была треснута, а платьице истлело. Ноа с раздражением пнул её носком ботинка, и игрушка, глухо стукнувшись, улетела в темноту. Пусто. И тут его взгляд упал на другое: между рельсами, прямо на шпалах, были зажаты несколько идеально белых, чистых бумажек. Слишком белоснежных для этого места грязи и ржавчины. Не раздумывая, он сделал шаг с платформы на саму дорожку, наклонившись, чтобы рассмотреть их. Он светит фонарем по сторонам в поисках вагонеток, но по близости не замечает их. В этот миг с оглушительным щелчком вновь зажегся свет, и по парку разнесся хриплый, искаженный вой карусельной музыки, которая здесь, среди металлических конструкций, звучала приглушенно и зловеще. Ноа вздрогнул, но не успел среагировать, как услышал новый звук — нарастающий скрип колес и резкий свист ветра, разрезаемого чем-то тяжелым. Он резко поднял голову. На самом верху горки он увидел темный силуэт вагонетки, уже приведенной в движение. Она неслась прямо, приближаясь к уклону, набирая скорость с пугающей быстротой. Прямо на него. Сердце остановилось. Адреналин ударил в виски. Резким, почти идеальным движением он рванулся назад, на платформу. Его нога зацепилась за край, и он, споткнувшись, тяжело рухнул на деревянные доски, выставив вперед ладони. Острая боль пронзила запястья. Он инстинктивно отдернул голову, избежав удара лицом о пол. Из рук выскользнули пистолет и фонарь, с сухим стуком откатившись в разные стороны. Через пару секунд позади него с оглушительным ревом и свистом пролетели вагонетки. Состав, грохоча, унесся в следующую петлю, медленно теряя скорость. Ноа лежал, прижавшись щекой к грязным, пыльным доскам, слушая бешеный стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, яростно и громко, пытаясь вырваться из грудной клетки. — Ебанный псих… — прошипел он одними губами, с трудом приподнимаясь на дрожащих руках и оглядывая освещенный парк безумным взглядом. — Он, блять, чуть не убил меня! Он с трудом переводит дыхание, поднимаясь на ноги. За его спиной с протяжным скрипом замирают вагонетки, закончившие свой смертельный заезд. Взгляд скользит по испачканной ветровке, и он отряхивает ладони о бедра, с раздражением осознавая, что теперь придется отдавать вещь в химчистку. Желание прострелить этому психу колени, чтобы тот стоял перед ним на окровавленных и дрожащих ногах, вымаливая прощение за весь этот цирк, вспыхивает с новой, почти животной силой. — Что-то не вижу на твоем милом личике радости, — раздается голос, и в ту же секунду парк снова погружается в абсолютный мрак. — Не понравилась поездка? Ноа отчетливо слышит в чужом тоне фальшивые нотки огорчения, смешанные с ядовитым лукавством. Когда в ушах перестает звенеть от недавнего грохота, он понимает: звук доносится сверху, с верхних рельсов, усиливаясь эхом через рупор. Он резко запрокидывает голову и замирает. Силуэт. Там, на самом верху, стоит он. Это он. Ноа досконально знал о Лестере всё — вплоть до роста и веса. Взгляд на долю секунды скользит в сторону, где лежит пистолет. Не теряя ни мгновения, Ноа бросается к нему, поднимает с пола, на ощупь с громким щелчком снимает с предохранителя и почти не целясь, вскидывает руку вверх, нажимая на спуск. Грохот выстрела оглушает тишину. И почти тут же раздается ответный хлопок. Но пуля летит не в него. Свистевший рядом снаряд разрывается где-то в конструкции с глухим ударом, и пространство вокруг мгновенно заполняется едким, удушающим дымом. Едкое химическое вещество впивается в легкие, заставляя Ноа надрывно закашляться. Глаза саднит и слепит невыносимая боль, сквозь слезы он безуспешно вглядывается вверх, пытаясь разглядеть фигуру на рельсах, но видит лишь молочно-белую пелену. Когда дым наконец начинает медленно рассеиваться, Ноа отмахивается от него ладонью, все еще давясь кашлем, и снова смотрит наверх. Никого. Он быстро скользит взглядом по металлическим креплениям и лестницам, пытаясь сфокусировать затуманенное зрение в темноте. Пусто. — Этот ненормальный летает что ли?.. — хрипит он, и ярость внутри закипает с новой силой, горячей и беспомощной. Он находит фонарик у самого ограждения, поднимает его и нажимает кнопку. Луч, прерывистый, но живой, пробивается сквозь остатки дыма. Он снова работает. Он вернулся к краю платформы. Белоснежных листов между рельсами не было. Лишь грязь и осколки. Он не сдержал разочарованного вздоха, чувствуя, как очередная ниточка обрывается. Возвращаясь к турникету, его взгляд упал на узкую щель в ограждении. Там торчал, небрежно заткнутый, уголок бумажки. Ноа резко выдернул её, оторвав край, и приготовился увидеть очередную детскую загадку. Но наткнулся на простое, лаконичное предложение, выведенное тем же почерком: «В комнате зеркал ждет тебя финал». Ноа фыркнул, его пальцы инстинктивно крепче сжали рукоятку пистолета. А ведь несколько минут назад его буквально тянуло в сторону этих шатров. Видимо, он уже на каком-то животном уровне чувствовал присутствие этого психа. Он с отчетливой ясностью почувствовал, что после этого дела ему потребуется большой и долгий больничный. Чтобы запереться дома и переварить все, что происходило. Главное — не стать трупом в этом богом забытом месте. Пока Ноа спускался по шаткой лестнице и быстрым шагом возвращался назад, его мозг лихорадочно пытался сложить пазл. Как Дэрк все это провернул? Электричество, горки, запись в динамиках, рупор… Голова раскалывалась от бессильных попыток найти логику в этом театре абсурда. И ради чего? Чтобы что — позлить его? Вот он, большой шатер. Вывеска над входом была почти нечитаемой — буквы вывалились, оставив лишь ржавые следы. Он вошел под широкую арку, продолжая светить фонарем. Но через несколько шагов был вынужден выключить его — с разных сторон десятки отражений вернули ему ослепительные лучи, режущие глаза. Тишина в лабиринте была иной — густой, звенящей, наполненной тысячью невидимых отголосков. Он замер, прислушиваясь к каждому шороху, а затем двинулся дальше, прижимаясь к левому краю и доверяясь сомнительным подсказкам внутренней интуиции. Спустя неизвестно сколько времени блужданий он вышел в просторный зал — широкий коридор с множеством темных развилок. В центре, в тяжелой раме, стояло огромное, центральное зеркало, покрытое густым слоем пыли и паутины. Ноа остановился перед ним, прислушиваясь к собственному неровному дыханию, и в этот миг в грязном стекле мелькнуло другое отражение. Пятно рыжих волос, знакомый силуэт, растворившийся в глубине. Ноа резко обернулся, впиваясь взглядом в каждый проем, в каждую зеркальную поверхность, пытаясь поймать движение. — Ты правда думаешь, что пришел сюда, чтобы арестовать меня? — голос Лестера звучал разом со всех сторон, отражаясь эхом от бесчисленных поверхностей, не позволяя определить источник. — Будь честен, Ноа. Ты пришел, потому что скучал. — Не неси хуйни, — вспыхнул Ноа, сжимая пистолет, ствол которого все еще был направлен вдоль тела, готовый в любой миг взметнуться для выстрела. — Ну-ну, Ноа, — послышалось справа, и он увидел ясное отражение Дэрка в одном из зеркал. Ноа молниеносно развернулся и выстрелил, почти не целясь. Грохот выстрела смешался с оглушительным треском разбитого стекла. — Ты же сам пришел сюда в полном одиночестве. Зачем лгать? — Хочется лично прикрыть твою «благотворительность», — ухмыльнулся Ноа, направляясь вглубь лабиринта, оглядывая осколки разбитого зеркала и десятки других, в которых теперь отражался он один. Или не один? Он ступал осторожно, но под ногами с сухим хрустом расходились осколки, поглощаемые мраком. Справа, в очередной зеркальной поверхности, мелькнуло чужое отражение. Ноа понимал — с ним играют, как кошка с мышью, но не мог поймать оригинал, того, кто стоял за всем этим. — Во всех этих зеркалах я вижу только нас, Ноа. — голос прозвучал гораздо ближе, прямо за спиной, заставляя его снова свернуть направо. — Где заканчивается твое отражение и начинается мое? Бесконечный, ебаный коридор зеркал. Сотни его собственных искаженных лиц, смешавшихся с призрачным ликом Дэрка. В голове, отягощенной яростью и бессилием, созрела безумная, но единственно верная идея. В следующий миг Ноа перехватил пистолет, обхватив ладонью ствол, и с коротким рывком, вложив в удар всю накопленную злость, обрушил рукоятку на ближайшее зеркало. Наблюдает за трещинами и осколками, падающих на пол и оставляя пустую, деревянную раму. Он видел свое лицо в этих трещинах — перекошенное гримасой раздражения. Он двинулся к следующему, затем к следующему, методично уничтожая иллюзии, желая разбить каждую. Когда он выскочил в другой, узкий и темный коридор, он уже занес руку для нового удара. Но в этот миг сзади, из самой тени, возникло движение. Чья-то сильная, цепкая рука обхватила его запястье с мертвой хваткой. Резкий, профессиональный болевой прием — и пальцы Ноа разжались, выпуская пистолет. Оружие с глухим стуком упало на пол и откатилось в сторону. — Как непрофессионально, — прозвучал спокойный, насмешливый голос прямо у его уха. Лестер, прижимаясь всем телом, горячо шептал, заламывая ему руки за спину так, что суставы заныли от боли. Черт. И ведь прав. Слишком глупо. Слишком эмоционально. Идеальная ловушка, в которую он, как слепой щенок, сам и прыгнул. Он рванулся, пытаясь сбросить с себя хватку, но Лестер был сильнее и, что важнее, предсказуемый в своей жестокости. Ударом под коленку он заставил Ноа грузно осесть, вдавив его лицом в шершавую, холодную стену. Дыхание перехватило, в глазах помутнело от ярости и нехватки воздуха. Он чувствовал каждым мускулом, как чужое тело, которое он преследовал все эти месяцы, прижимается к нему спиной — жаркое, живое, податливое и невероятно сильное. — Успокойся же ты, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и густой, и от этого мандраж ярости в жилах Ноа смешался с чем-то другим, постыдным и влажным. Ноа попытался оттолкнуться, но его рука была заломлена еще выше, и боль, острая и унизительная, заставила его застонать. Он откинул голову, и их взгляды встретились в пыльном, треснувшем зеркале напротив — его собственный, полный слепой ненависти, и взгляд Лестера — спокойный, изучающий, с каплей насмешки в уголках глаз. И в этом взгляде была невыносимое, отвратительное, нездоровое вожделение, которое Ноа не хотел признавать. Он не помнил, кто двинулся первым. Возможно, это был он, в последней, отчаянной попытке переломить ход борьбы. Возможно, Лестер, решивший, что игра зашла достаточно далеко. Их губы столкнулись в жестком, болезненном контакте. Это не был поцелуй. Это было продолжение борьбы, укус, попытка перегрызть горло, перенесенная на другую плоскость. Ноа впился зубами в чужую губу, чувствуя солоноватый привкус крови на языке, и в ответ получил такой же яростный, давящий поцелуй, который чуть не лишил его остатков воздуха. Дальше все потонуло в хаосе. Руки, срывающие с него куртку, ремень, стягивающий кисти, впивающийся в кожу так, что завтра проступят синяки. Грязный пол, жесткий и холодный под коленями. Он пытался сопротивляться, вырываться, но каждое его движение лишь подстегивало Лестера, который был грязен и не давал ни единого шанса вести, подчиняя все себе. Это был акт агрессии, доминирования, где Ноа отвели роль не равного партнера, которым никогда бы и не был, а трофея, которого, наконец, взяли. После того поцелуя, что был больше похож на укус, что-то сломалось. Борьба не прекратилась, но сменила вектор. Лестер, не отпуская запястий Ноа, прижал его лицом к стене, и сквозь слои одежды Ноа ощутил твердый, горячий член, упирающийся между его ягодиц. Это был не просто физиологический факт, а демонстрация власти, грубой и неоспоримой. — Чувствуешь? — прошептал Лестер прямо в его ухо, и голос его был низким, с хрипотцой. — Вот до чего ты меня доводишь своей праведной злостью. Ноа едва сдерживает протяжный вздох, борясь с внутренними демонами. Каждая клетка его тела, каждый профессиональный инстинкт кричали, что это — катастрофа, предательство, конец. Но под этим слоем ярости и стыда шевелилось другое — темное, давно подавляемое влечение, которое теперь, получив свободу, било током по жилам. Его спина, против воли, выгнулась, прижимаясь к твердому напряжению тела за спиной еще ближе, в немом признании. Лестер почувствовал эту слабость, это знак. Его руки, все еще цепкие, стали действовать иначе. Пальцы скользнули под ткань рубашки, и кожа Ноа покрылась мурашками от этого внезапного, опошляющего прикосновения. Он откинул голову, когда губы Лестера обжигающе медленно прошлись по его шее, выцеловывая позвонок за позвонком. Свободной рукой Лестер разворачивает Ноа чуть в сторону, заставляя устремить взгляд в зеркало напротив них. — Смотри, — приказал Лестер, его голос был густым от желания. Одной рукой он удерживал Ноа у зеркала, а другой опустился вниз, ладонь скользнула под расстегнутую молнию, обхватывая его возбуждение, такое же твердое и предательское. — Смотри, как ты красив, когда вся твоя праведность разбита вдребезги, как зеркала здесь. Ты такой же псих, Ноа, как и я. От этого вида и прикосновения Ноа издал стон, полный стыда и наслаждения. Он ненавидел эти слова, но его тело трепетало от них. Лестер свел его с ума, доводя до края, и было видно, что он и сам теряет контроль, дыша неровно и прерывисто. — Нет, — шепчет Ноа, стараясь вернуть себе остатки контроля, не соглашаясь с высказыванием. Он резко наклонил Ноа вперед, положив его подбородок на любезно подложенную куртку. Движения его были лишены какой-либо церемонии, когда с него просто рывком стянули джинсы вместе с бельем, ощущая холод помещения. Когда он вошел, это было грязно и болезненно. Ноа вскрикнул — громко, не сдерживаясь, и этот звук, полный боли и отчаяния, казалось, разорвал последние остатки его самообладания. Он больше не боролся. Когда его запястья стянули ремнем — не для удержания, а для окончательного ощущения плена, — он лишь глубже прогнулся. Каждый толчок был агрессией, наказанием и странным, извращенным искуплением. Мир сузился до белого шума в ушах, до вспышек света под веками, до грубых рук, впивающихся в его бедра. Лестер вытрахивал из него все — гнев, стыд, мысли, оставляя только грубую, животную волну нарастающего удовольствия, смешанного с болью. И в зеркале, в осколках, он видел их — двух безумцев, сплетенных в акте взаимного уничтожения. И понимал, что проиграл еще до того, как все началось. Лестер следом за ним с кратким, сдавленным стоном выдохнул, изливаясь прямо в него, и на мгновение его тело обмякло, всем весом нависнув на пояснице Ноа. Давящая тяжесть, запах пота, кожи и секса — все это было финальным аккордом их порочной связи. Затем он отстранился, вышел из него, и Ноа почувствовал пустоту и неприличную влагу, стекающую по внутренней стороне бедра. Ноги Ноа дрожали, подкашиваясь, а руки, стянутые ремнем за спиной, затекли и ныли. С усилием он выпрямился, чувствуя, как по коже ползут мурашки от прохлады и от осознания происшедшего. Он бросил на Лестера злобный, выжигающий взгляд. Тот уже застегивал штаны, его движения были вялыми, излишне ленивыми. — Развяжи мне руки, — потребовал Ноа. Его голос прозвучал хрипло, просквоженный сорванными стонами и оставшейся яростью. Лестер повернулся к нему. На его лице играла снисходительная, язвительная улыбка. Он подобрал с пола пистолет Ноа, беззаботно покрутил его в руке и сунул за пояс своих брюк. — Прости, не могу, — произнес он с фальшивым сожалением, поправляя рукава толстовки. — Гнить за решеткой я пока не готов. Лестер медленно опустился перед ним на корточки, его движение было плавным и бесшумным, как у хищника. Он протянул руку и ладонью, все еще горячей от прикосновений, провел по щеке Ноа. Тот резко дернулся, отстраняясь, но Лестер лишь позволил себе слабую, дерзкую ухмылку, изучая каждую морщинку отвращения и ярости на его лице. — До встречи, Ноа. Фраза прозвучала как обещание и как приговор. Лестер разжал пальцы, и на пол, прямо за спиной Ноа, с сухим звоном упал осколок зеркала. Ноа инстинктивно потянулся к нему, но ремень туго стянул запястья, не позволяя дотянуться. Он мог лишь наблюдать, как Лестер поднимается и, не оборачиваясь, шагает вглубь лабиринта. Его силуэт растворился в темном проеме между зеркалами, не скрываясь, а словно становясь частью иллюзии. Звук его шагов тут же превратился в общее, рассеянное эхо, доносящееся со всех сторон сразу, не давая понять, где он на самом деле. Оставшись один, Ноа с силой рванул руками. Кожа на запястьях протестующе заныла, но пряжка ремня, не рассчитанная на такое давление, сдалась с глухим треском. Он стянул с себя разорванный ремень и швырнул его в сторону, к чертовой матери. Первым делом он принялся разминать онемевшие, багровые кисти, чувствуя, как больно возвращается кровоток. Затем, двигаясь резко и угловато, натянул штаны, поправил одежду. Его взгляд скользил по зеркальным стенам, выискивая движение в бесчисленных отражениях, но везде был только он — измятый, грязный, с безумием в глазах. Тишина была абсолютно гробовой, давящей. — Сука, — выдохнул он, и это слово, брошенное в никуда, повисло в спертом воздухе, как единственное возможное подведение итога. Его взгляд упал на тот самый осколок. Он поднял его. На обратной стороне, глянцевой и холодной, черным перманентным маркером были выведены две буквы: «Л+Н». Ноа с силой сжал осколок в кулаке, ощущая, как острый край впивается в ладонь. Он сдержал раздраженное фырканье, но внутри все закипало от новой, свежей волны ярости. В следующий раз. В следующий раз он не станет играть в эти игры. В следующий раз он точно отправит его в тюрьму.