Тьма

Утро, пришедшее после ночи кошмара, не принесло облегчения. Оно принесло с собой ужас — густой и осязаемый, как болотный туман. Солнце, едва пробивавшееся сквозь хвойную чащу, освещало не жизнь, а смерть. В сумрачной глуши охотники наткнулись на них. Четыре тела. Не просто мёртвые, а изуродованные, почти обезличенные останки, оставленные с демонстративной жестокостью. Весть пронеслась по деревне со скоростью лесного пожара, неся за собой не горе, а леденящий, первобытный страх. Люди сбились в кучу на площади — бледные, испуганные лица, платки, сжатые в побелевших костяшках женщин, молчаливая, беспомощная ярость в глазах мужчин. Над ними возвышался Старейшина, но его обычная уверенность сменилась маской сурового, почти панического благочестия. — Сие неспроста! — его голос витал над притихшей толпой, звеня фальшью и отчаянием. — Гнев богов — страшная кара! Мы взывали к их милости, но жертвы наши были ничтожны! Надлежит нам пасть ниц и каяться! Он призвал людей запереться в домах, словно деревянные засовы могли уберечь от того, что пришло из самого сердца древнего леса. В доме лесника повисла тишина — густая и тяжёлая, как расплавленный свинец. Воздух пропах травами — мята, зверобой, полынь, — но их горький аромат не мог перебить сладковатый, неприятный запах смерти. Тело Мирабеллы лежало на большом дубовом столе, том самом, за которым ещё вчера ужинала вся семья. Оно было обнажено, белое и безжизненное, словно изваяние из мрамора. Ужасная, зияющая рана на груди искажала саму реальность вокруг. Мать, её руки дрожали крупной, предательской дрожью, смачивала тряпицу в тазу с ледяной водой и омывала холодную, восковую кожу дочери. Вода, стекая, оставляла на полу тёмные, бесформенные лужицы. Каждое движение давалось ей с невыразимой мукой. — Вся деревня в ужасе, — её голос был прерывистым, сорванным шёпотом, обращённым к мужу, который сидел, сгорбившись, и уставился в одну точку. — Шепчутся... что это, может, из соседней деревни, за старую вражду... За что? За какие грехи? Её слёзы, наконец, прорвались — беззвучные, отчаянные. Отец поднялся, его мощная фигура выглядела надломленной. Он молча подошёл и обнял жену, и в этом объятии была вся боль мира. — Кто бы это ни был, — прохрипел он, и в его сиплом голосе впервые зазвучала металлическая нота, холодная и беспощадная. — Он ответит. Клянусь тебе. Кладбище в сумерках было местом предельного, безмолвного отчаяния. Вся деревня собралась у четырёх свежевырытых могил — чёрные провалы зияли, словно врата в преисподнюю. В гробах лежали девушки в белых, словно подвенечных, платьях — жалкая пародия на свадьбу, которую они уже никогда не сыграют. Жутким диссонансом смотрелись чёрные льняные повязки, наложенные им на рты — старый, тёмный обычай, дабы умершие не смогли позвать живых с собой. Среди толпы, в её самой глубине, на мгновение мелькнул чуждый силуэт — фигура в тёмной, развевающейся на ветру мантии. Под капюшоном на секунду вспыхнули и погасли два ярко-фиолетовых огня. Он стоял недвижимо, словно безмолвный судья из иного мира, а в следующий миг его просто не стало. Старейшина произносил проникновенную, заученную речь, но слова его были пусты и бессильны. Они отскакивали от оледеневших горя сердец. — Люди! — его голос, привыкший командовать, теперь витал над толпой, пытаясь заглушить шепот ужаса. — Мы найдем тех, кто совершил это! Мы воздадим им по заслугам! В наших краях испокон веков царили мир и согласие! Мы не позволим никому, будь то человек или нечисть, нарушить его! Он выдержал паузу, давая словам осесть в оцепеневших умах. Но призыв прозвучал пусто. Люди видели тела. Они знали — никакой сосед-обидчик не способен на такое. Это была ложь, нужная им самим, чтобы не сойти с ума. И начался стук. Глухой, монотонный, безжалостный. Лопата за лопатой. Крупные, влажные комья тяжёлой земли с глухим стуком падали на крышки сосновых гробов, заглушая сдавленные рыдания. Земля поглощала белое платье Ланы, задорную улыбку Тины, тихие мечты Алексы... и холодное, бездыханное тело Миры. Толпа разошлась по домам, и к вечеру наступил закат. Невероятно красивый, яростный в своих багрово-золотых тонах — последняя, насмешливая улыбка небес. Солнце скрылось за гребнем гор, и на смену ему пришёл дождь. Сначала редкие капли, а потом — сплошная стена воды. Холодный, пронизывающий до костей, он смывал грехи, следы и саму память. И тогда из-под земли, сквозь нарастающий шум дождя, послышался другой стук. Сначала тихий, невнятный. Затем — настойчивее. Неровный, словно барабанная дробь разбитого сердца. Тук. Тук-тук. Тук-тук. Сердце, замершее несколько часов назад, забилось вновь. В гробу, в абсолютной, давящей тесноте и тьме, среди удушливого запаха смолы и сладковатого духа тления, Мирабелла открыла глаза. Она не понимала ничего. Паника,холодная и липкая,поднялась из самого нутра, сжала глотку стальным обручем. Она не могла дышать. Дерево давило на грудь, на глаза. — Эй... — её голос был хриплым, чужим. — Ээй... Кто-нибудь! Слышите! Она упёрлась ладонями в шершавую крышку гроба. Сначала слабо, потом — отчаяннее, яростнее, с силой, которой у неё никогда не было. ХРУСТ. ХРУСТ. ХРУСТ. Дерево треснуло с громким, сухим хрустом. И на неё обрушилась земля — холодная, тяжёлая, слепая. Она забивалась в рот, нос, уши, слепила глаза. Мира захлёбывалась, царапала землю ногтями, и с последним, яростным, звериным усилием пробилась наверх. Её рука, бледная и испачканная вязкой чёрной грязью, судорожно выбросилась из развороченной могилы. Потом показалась голова — волосы, слипшиеся в грязные сосульки, лицо, искажённое маской грязи. И, наконец, всё её тело, конвульсивно дёргаясь, выкарабкалось на поверхность и рухнуло на промокшую землю. Она лежала под ледяными струями дождя и судорожно глотала воздух, который больше не обжигал лёгкие. Вся она была в грязи — лицо, руки, её когда-то белое платье теперь было жалким, промокшим рубищем. — Что... это? — прошептала она, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги. Голос звучал чуждо. — Где я? Мама... папа? Она узнала очертания кладбища. Но всё вокруг было иным — чужим, враждебным и невероятно... громким. Она слышала, как с листьев падают капли, как шевелятся черви в сырой земле, как бьётся испуганное сердце мыши под корнями дуба. Она попыталась сделать шаг, но нога предательски подкосилась, и она снова рухнула в грязь. И тут — обрушилось. Не мыслями,а осколками памяти,каждый — острее ножа. Пляшущие тени от ритуального костра. Тупой ужас в глазах быка. Её собственные пальцы, сжимающие плетёную корзину, и предзакатное солнце, такое мирное и далёкое. Венки, что шли ко дну. Алекса — без головы. Лана — с перерезанным горлом. Тина — с неестественно вывернутой шеей. И он. Его невыносимый, пронизывающий насквозь фиолетовый взгляд. Вся боль, весь ужас и отрицание, сжатые в один тугой ком, разорвались изнутри глухими, надрывными рыданиями. Она зарыдала, лёжа в ледяной жиже, вспоминая о потере всего, что было ей дорого. Собрав волю в кулак, она поднялась вновь и, пошатываясь, как новорождённое животное, побрела прочь от могил. Домой. Стук в дверь прозвучал в глухую полночь как выстрел. В доме лесника царило гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистыми всхлипываниями матери. — Кого чёрт принёс в такую погоду? — просипел отец, тяжело поднимаясь со стула. От него густо пахло перегаром и самогоном. —Я открою, — беззвучно выдохнула мать, вытирая распухшие глаза. — Вдруг это Трон вернулся... Наш мальчик... —Пора бы уж... — мрачно буркнул отец, сжимая кулак. — Сестра погибла, а ему... а ему всё равно, шляется... —Не смей так говорить! — с отчаянной силой вскрикнула мать. — Ещё сына не хватало потерять! Она грубо, тыльной стороной ладони вытерла слёзы, будто стирая саму слабость. Она подошла к двери, отодвинула тяжёлый засов. И застыла. В проёме, залитая потоками дождя, вся в чёрной могильной земле, стояла их дочь. На её испачканном грязью лице сияли огромные глаза, полные животного ужаса, с белой пеленой в них — будто ослепла. А на груди, поверх промокшего платья, зияла та самая, страшная, невозможная рана. — Мама! — обрадованно, почти по-детски крикнула Мира и сделала шаг вперёд. — Это я! Мама?! Мать не шевельнулась. Её сознание отказывалось принимать эту картину. Она видела не дочь — лишь грязь, смерть и кошмар, пришедший с того света. Из её пересохшего горла вырвался не крик, а долгий, леденящий кровь, безумный стон. Испуганная этим звуком, Мира отшатнулась, замерла, глядя на мать огромными, непонимающими глазами. В комнате с грохотом опрокинулся стул. Отец, с налитыми кровью глазами, вскочил и, не целясь, сорвал со стены тяжёлый арбалет. Он навёл оружие на тёмную фигуру в дверном проёме. — Папа! — Мира в ужасе закрыла лицо руками. — Что ты делаешь? Это же я! Она разрыдалась — тихо, по-детски беспомощно. Отец опустил арбалет. На его лице было смятение. —Дочка...— прошептал он. И в этот момент его взгляд упал на дыру в груди. На ту самую зияющую рану, что он своими глазами видел на холодном теле дочери. Осознание, медленное и чудовищное, пронзило его мозг. Он поднял арбалет, и его лицо исказилось гримасой чистой ненависти и ужаса: — Не смей приходить к нам в её облике, тварь! Швынь! Снаряд со свистом впился ей в правое плечо. Боль, острая и жгучая, пронзила тело — но душа кричала громче. — Ты не моя дочь! — заорал отец, уже заряжая вторую стрелу. Мира, движимая слепым инстинктом, рванулась вперёд, к матери, ища спасения. Она прильнула к ней, вжалась в знакомое тело, спрятала лицо в её плече. В этот самый момент отец выстрелил. Швынь! Стальной наконечник вошёл в спину матери с глухим, чавкающим звуком. Женщина издала короткий, удивлённый выдох, её тело вздрогнуло, обмякло и тяжело рухнуло на пол, заслонив собой дочь. — МАМА! — рёв Миры был нечеловеческим, вырванным из самой глубины того, что когда-то было её душой. — НЕТ! НЕЕЕТ! Она рухнула на колени рядом с бездыханным телом, тряся его. Её взгляд прилип к тёмной, быстро расползающейся луже. Запах. Медный, тёплый, живительный и запретный. Он заполнил всё её естество, выжег всё остальное — боль, страх, любовь, память. Остался только всепоглощающий Голод. И тогда в ней что-то щёлкнуло. Сознание погасло. Её лицо исказила непроизвольная гримаса. По бледной коже проступила чёрная сеть вздувшихся вен. Голубые глаза залились алым светом. Из распухших дёсен выдвинулись длинные, изогнутые клыки. С низким, гортанным рыком, в котором не осталось ничего человеческого, она впилась в ещё тёплую шею матери. Глубоко, жадно, с хриплым придыханием и животным наслаждением. Отец, наблюдая за этим кошмаром, увидел, как ужасная рана на её груди затянулась багровой живой плотью, а белая пелена спала с её глаз. В ужасе он отшатнулся, и его пальцы инстинктивно нащупали под тюфяком холодное топорище. — СДОХНИ! — с рёвом, в котором было всё его сломленное отчаяние, он замахнулся и бросился на дочь. Но её тело среагировало само — со скоростью, непостижимой для человеческого глаза, она сместилась в сторону. Топор с глухим стуком вонзился в пол. А она оказалась уже за его спиной. Он выдернул топор, развернулся — и застыл. Она стояла вплотную, дыша ему в лицо. Её окровавленное, искажённое маской голода лицо было последним, что он увидел. Её рука, обладающая нечеловеческой силой, впилась ему в горло, подняла и прижала к стене. Стена с сухим хрустом треснула, и по комнате пронеслась взметнувшаяся пыль. Топор с оглушительным грохотом вывалился из его ослабевших пальцев. Она впилась в его шею. Кровь, горячая и солёная, хлынула ей в глотку, наполняя силой и выжигая последние остатки прошлого. Его тело обмякло. Она разжала пальцы, и оно грузно рухнуло на пол, в лужу, что уже растекалась от тела матери. Лицо отца, залитое её кровью, застыло в последней маске ужаса — с огромными остекленевшими глазами, беззвучным криком в оскале рта. Оно наполовину покоилось в тёмном, липком зеркале, что стало ему саваном. Её рука опустилась. С длинных, чёрных когтей медленно, торжественно капала на пол кровь отца. Кап. Кап. Кап. Тишина. Лишь завывание ветра в печной трубе и настойчивый стук дождя в оконце. Тишина могильного дома. Тишина новой, вечной жизни.