lions for lambs

Здесь нет и намека на нежность. И Джейме не удивлён. Он понимал, что с Бриенной будет совсем по-другому. Сердце Серсеи, возможно, и жёсткое, как валирийская сталь, но её тело — мягкое и нежное, а объятия льстивые. Бриенна её полная противоположность: за стальной броней прячется настолько нежное сердце, что одно неосторожное прикосновение оставляет на нём синяки, словно на перезрелом фрукте. Быть может, именно из-за этой хрупкости она и заковала себя в сталь, а суровую жизнь она выбрала, чтобы защититься от мира, не прощающего женщинам уродства. Но ещё страннее было то, что она сумела вызвать в нём нежные чувства, подстать её сердцу. Он гасит их, прячет глубже, пока не убедит себя, что их никогда и не существовало. Желание — это другое дело, даже к такой женщине, как Бриенна Тарт. С желанием он сможет справится. Здесь нет уступков, нет компромиссов. Она любит так же, как и сражается: яростно, истово, всем сердцем. В ней нет ни женственности Серсеи, ни её красоты. Бриенна рычит там, где Серсея стонет, шипит, где Серсея вздыхает. Но её стеснительность, в отличие от Серсеи — настоящая. Даже когда она берёт его сверху, опираясь на его живот для равновесия, — неловко прикрывает грудь; странно, он всегда считал её плоской — теперь же это слово кажется ему слишком низким, слишком грубым для неё. Глупо называть так женщину, которая сражалась с ним, защищала его, а теперь и трахала с такой отдачей. Он не может не восхищаться ею. А восхищение всегда было его погибелью. Теперь он горько сожалеет обо всех своих издёвках, обо всех жестоких шуточках, что хоть на мгновение заставили её стыдиться своего тела и прятать его. Может быть, именно сожаление и вызвало в нём эту странную нежность. А может быть, она бы возникла в любом случае. То, что движет им сейчас, является для него самой большой загадкой. Им овладевает непреодолимая решимость. Ему хочется сломить её застенчивость, дать ей забыться, чтобы она убрала свою руку и полностью раскрепостилась. Он скользит большим пальцем здоровой руки к её паху. Её рука слетает с груди и закрывает лобок, будто защищая его, а затем снова возвращается к груди — не зная, какое девичье сокровище важнее уберечь, какую скромность блюсти даже в столь нескромных обстоятельствах, — пока не убирает ладонь полностью — вся скромность забыта в свете того, что его палец творит с её телом. Звериное, пронзающее удовлетворение переполняет его. Возможно, он уже не сможет обращаться мечом как раньше, но обращаться с женщиной он ещё умеет. Он сам не знает, что побудило его поцеловать её — какое-то смутное желание, поднявшееся из самых глубин его души, куда он обычно не заглядывает. Она напряглась и оттолкнула его, но не сразу. — Зачем ты это сделал? — спросила она, явно стараясь звучать строго и непоколебимо, но голос её дрожал. Словно её ранили. Невинным поцелуем. Действительно перезрелая груша в слишком крепкой хватке. — Завтрашний день может быть последним, — сказал он. Ответ никудышный, но в то же время единственный верный. Она посмотрела на него настороженно, с недоверием. Он не может винить её за это. — Только не лги мне и не говори, что считаешь меня красивой, — наконец-то ответила она. Он грустно улыбнулся. Нет, он никогда не позволит себе так её бесчестить. — В тебе есть какая-то неоспоримая красота духа, женщина. Бриенна. Если причина, побудившая его поцеловать её оставалось загадочной, ещё большей загадкой являлось то, что она приблизилась к нему вплотную и накрыла его губы своими. Это было так неожиданно, что он не мог пошевелиться мгновение-другое. Слишком долго. Когда она отстранилась, её взгляд был таким обиженным, что любой другой мужчина на его месте чувствовал бы себя подлецом. Или, по крайней мере, любой достойный. — Ты больше не хочешь меня? — сказала она едва слышным шёпотом. — Боги милостивые, хочу, — сказал он, чувствуя что утопает, и притянул к себе. Его не должно возбуждать ни её крепкое тело, ни её неумелые поцелуи. Его плоть не должна была налиться кровью в мгновение ока. И всё же. — Джейме, — выдохнула она, задыхаясь — Я не… я не могу… — её лицо смущённое, измученное. Боги. Неужели она правда такая невинная? Глядя на её внешность и поведение, он знал, что она будет неопытна, но разве ей не любопытно, не интересно узнать какого это? Ему следовало бы разозлиться. Вместо этого он он ласково гладит её, нашёптывая нежности. — Тише, — бормочет он. — Бриенна, тише. Расслабься. Всё хорошо. Позволь мне. Просто позволь. — Дрожа, она кладёт руки на его костлявый таз, поддаваясь и намеренно, ощутимо расслабляясь. — Тише, — повторяет он, — спокойно, — словно успокаивает испуганную лошадь. Это оказалось куда сложнее, чем он ожидал. Дважды она выдыхается, хнычет и пытается отстраниться; и когда она больше не может выносить его ласк, он нежно гладит её кончиками пальцев по чувствительной коже паха и живота. Наконец-то он почувствовал, как она вся сжалась, как напряглись её мышцы, когда она в растерянности вскинула голову. — Джейме, что… Я… пожалуйста. — Тс-с, вот так, милая. Моя хорошая. Прошу, кончайте, миледи. — Я не… — хнычет она, мотая головой, но тело знает лучше неё, и она вскрикивает от ярко нахлынувшей разрядки. Она извивается в его объятиях, трётся об его бёдра от удовольствия, сводя на нет его и без того хрупкое самообладание. Он собирался вынуть — мысль о ребёнке от кого-то, кроме Серсеи, казалась ему невообразимой, но Бриенна сильная, крепко сжимает его, а её безудержный пыл опьяняет. С бессвязным звуком он излился внутрь, поддавшись напористому телу над ним. Это не было похоже ни на что, что он когда-либо испытывал с Серсеей. Возможно, именно непривычность и даёт эту особую сладость. По крайней мере, он рад, что доставил ей удовольствие. Он знает, что может случиться с женщиной на войне, даже если она рыцарь Радужной Гвардии, и ему хотелось, чтобы её первый раз был приятным. Проснувшись, он понял, что задремал. Бриенна лежала рядом — лицом к нему. Она не прижималась, просто свернулась калачиком на расстоянии одного дыхания. Они не соприкасались нигде, кроме его целой руки, что покоилась под её головой. Вероятно, это самое уязвимое положение, которое она когда-либо себе позволяла. Мысль невольно тронула его. Она смотрела на него своими поразительными глазами, и он слегка повернул голову, встречая её взгляд. — Зачем ты это сделала? — повторил он её же вопрос. Она пристально смотрит на него, и, если такое возможно, почти с теплом. Затем она улыбается, расцветает, и у него сжимается сердце. Если оно у него есть. — Завтрашний день может быть последним, — напоминает она ему, и он уступает и смеётся. Это вовсе не ответ. И всё же единственный верный.