The rust on gold

Тёплый сентябрьский ветер ласково обдувал лицо, играя со светло-каштановыми прядями Хани, которая изо всех сил пыталась добежать до автобусной остановки. Её потрёпанные кеды уверенно стучали по треснувшему тротуару, а прохожие в строгих костюмах с лёгким недоумением оборачивались на бежащую школьницу, словно на диковинную белку, сбежавшую из зоопарка и проникнувшая в деловой район, полной людской рутины. Впереди, у тротуара, люди уже толпились у дверей только что подъехавшего автобуса. И, словно по команде, начали заходить внутрь, быстро заполняя салон. «Блять». Снова не успела. Хотя до остановки оставалось всего ничего. Хани с отчаянием смотрела, как двери с шипением закрываются, и переполненный людьми общественный транспорт медленно отъезжает. На часах — ровно восемь. В этой ненавистной школе уже начались уроки. Итак, Хани начинала свой новый учебный год с громкого опоздания. Следующий автобус ждать бессмысленно, поэтому девушка, сжав зубы и взяв себя в руки, решила пробежать эти два несчастных километра до своей школы. Не то чтобы она была несобранной. Просто сегодня Вселенная решила устроить ей проверку на прочность: сначала — бессонная ночь в попытках достучаться до матери, которая снова ушла в внеплановый запой; потом — короткий, прерывистый сон на полу в своей комнате, под аккомпанемент хриплого храпа из гостиной; и венец творения — «Адский будильник», который она в итоге проспала. «Адский будильник» полностью оправдывал своё название. В качестве наказания — этот спринт по утреннему городу вместо нахождения в хоть и душном, но спасительном автобусе.  «Учитель меня прибьёт», — пронеслось в голове.

***

Каждое дыхание с трудом вырывалось из груди, а сердце будто колотилось где-то в районе горла. Когда она наконец увидела знакомое, облупившееся здание школы — выцветшую вывеску и кривую табличку с названием — Хани почувствовала себя так, словно добежала до финиша марафона. Правда, призом был не какой-нибудь навороченный смартфон или ненастоящая золотая статуэтка, а неминуемый разнос от классной. Она влетела в знакомые двери, и коридор встретил её коктейлем из запахов мела, старой пыли и дешёвого освежителя воздуха с ароматом «Морской бриз», который пах всем чем угодно, только не морем. «Как же я по тебе не скучала», — мысленно усмехнулась она, двигаясь к своему кабинету, где проходили все классные часы. Из-за двери доносился голос учительницы — обычно резкий и строгий, но сегодня он звучал приглушённо и… почти безучастно.  Хани замерла у двери, судорожно глотнула воздух, сгребла ладонью растрёпанные волосы и осторожно вошла. Внутри резко наступила гробовая тишина. Атмосфера в этой душной аудитории была странной, непривычной. Даже её обычно неугомонные друзья сидели с каменными лицами: Йена у окна, задумчиво вертела в пальцах синюю ручку; Чанбин не копался в своем телефоне, а молча смотрел в одну точку на парте; Хёнджин не вертелся и не пытался сплетничать со своими рядом сидящими одноклассниками, а просто сидел, нахмурившись, его обычно беззаботное лицо было искажено непонятной гримасой. Учительница, заметив копошения у двери кабинета, подняла взгляд и лишь устало махнула рукой: — Хани, опоздала, как всегда. Садись. Хани скользнула на своё место рядом с Йеной.  — Что случилось? — прошептала она. — Кого-то опять отчитывают? Опять Донхёк с петардами в подвале что ли? Йена, не поворачивая головы, ответила так тихо, что Хани еле расслышала:  — Хуже. Нашу школу сносят. Слова прозвучали так нелепо, что Хани на секунду застыла, пытаясь их осмыслить.  — Что?.. — Через две недели. Здание признали аварийным. Мы — последний выпуск, который здесь учился. Учительница что-то говорила о «решении администрации», «приказе» и «переводе в другое учреждение», но Хани уже не слышала. В ушах стоял звон. «Как же так…» — выдохнула она, глядя на знакомые потрескавшиеся стены. Сзади раздался тихий, нервный смешок Хёнджина: — Ну что, начинаем новый сезон под названием «Нахуй школу»?

***

Столовая встретила их привычным хаосом и гулом голосов. Воздух был густым и влажным, пах подгоревшими котлетами, расплавленным сыром и кофе из старого автомата, который отчаянно шипел у стены, будто тоже был не в духе. По залу звеняще стукались подносы, скрипели разболтанные стулья, кто-то громко хохотал у окна. Их четвёрка всегда сидела за своим привычным столом в углу, у разбитого окна, заклеенного скотчем. Сквозь щели дул лёгкий сквозняк, шевеля бумажные салфетки. Их подносы стояли криво: суп давно остыл, хлеб был надломлен, а котлеты покрылись резиновой коркой. Хани с силой швырнула свой поднос на стол, отчего ложка с грохотом подпрыгнула. — Если честно, я до сих пор не понимаю. Как можно просто взять и снести целую школу? Ей же сто лет, она столько пережила, столько всего видела! Хёнджин, с мёртвой миной на лице, откусил кусок заветренной булочки и прожевал её с видом дегустатора несъедобного.  — Угу. Особенно крыс. Очень трогательные истории. Йена, отодвинув свой поднос, скрестила руки на груди. Её острый взгляд скользнул по Хани.  — Ты говоришь, будто мы какой-то храм потеряли, а не сарай с вечно ломающимися унитазами. Хани фыркнула, но уголки её губ дрогнули.  — Ну и ладно, сарай так сарай. Зато он был нашим сараем. Чанбин, до этого молча ковырявший вилкой в капусте, резко воткнул её в котлету. — Наш сарай, — прошипел он. — А теперь нас, как бездомных котят, переведут в какую-то сияющую элитную консервную банку. К этим сытым и довольным пай-деткам. Просто охуенно. Не дают спокойно покончить с этой учебой… Хёнджин ехидно усмехнулся, и в его глазах снова появился знакомый озорной блеск. — Ну, хоть глаза будет чем порадовать. Богатенькие стервочки явно в моем вкусе. Хани покатила глазами: — Джинни, ты хоть раз можешь подумать своим мозгом, а не тем местом, которым привлекаешь местных куриц? — Мозг у меня тоже есть, — парировал он, лениво откидываясь на спинку стула. — Просто реже им пользуюсь. Не так весело. Тебе того же советую. Йена наблюдала за ними с холодной усмешкой.  — Ты даже поесть спокойно не можешь, не переключившись на свои ночные похождения. — А ты – без своей язвительности, — огрызнулся Хёнджин. — На минуту выключив свой сарказм – ты, что, рассыпишься? — Это мой щит и меч, дорогой, — спокойно ответила Йена, играя цепочкой на своей олимпийки. — Без него я бы давно легла в дурку от всей этой хуйни. Хани рассмеялась, встряхнув головой, и её каштановые волосы рассыпались по плечам.  — Вы оба уже давно тут. За окном ярко светило солнце, слышался беззаботный смех других учеников. Всё выглядело как обычный день, но в воздухе витало нечто тяжёлое и необратимое — ощущение прощания. Чанбин тихо, почти себе под нос, пробормотал, уставившись в свой поднос:   — Мы даже до конца не доучимся тут. Ни нормального выпускного, ни последней вечеринки... Ничего. Просто — «спасибо, до свидания». Йена пожала плечами, её лицо снова стало невозмутимым.  — Не надо драматизировать. Мы просто будем учиться в другой школе. С другими унитазами. — «В другой школе», — передразнил её Чанбин. — Ты действительно думаешь, что мы там будем спокойно жить? Эти мажорики точно будут действовать на нервы. Хани с силой опустила стакан с компотом, и коричневая жидкость расплескалась.  — Ну, значит договоримся, — её голос прозвучал твёрдо, и в глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Если уж нас сносят, то только с боем и грохотом. Покажем этим золотым мальчикам и девочкам, что такое настоящая ржавчина.

***

Столовая осталась позади вместе с гомоном и запахом подгоревшей еды. Без лишних слов, будто повинуясь старому ритуалу, четвёрка двинулась по знакомому маршруту — к лестнице на крышу на самом высоком этаже школы. Чанбин, достав из кармана заветную отвёртку (Йена безмолвно одобрила его предусмотрительность), ловко снял замок. С скрипом, покрывшимся ржавчиной от бесчисленных таких посещений, дверь поддалась. Они вылезли на плоскую, покрытую старым рубероидом крышу. Отсюда открывался вид не на сияющий горизонт мегаполиса, а на такие же потрёпанные жилые кварталы их района, гудящую эстакаду и парк, заросший бурьяном. Но для них это было их место. Их территория. Ветер тут был свежее и свободнее, сдувая с лиц остатки школьной духоты. Хани первая подбежала к самому краю, встав на узкий парапет и балансируя с грацией расшалившегося котёнка. Она раскинула руки, вдыхая полной грудью, и её каштановые волосы разлетелись. — Вот! — крикнула она, оборачиваясь к остальным. — Никаких мраморных холлов с золотыми гербами! Только небо, ветер и... — она оглядела вентиляционные трубы и граффити на соседней стене, — ...свой некий вайб! Её смех прозвучал слишком громко и слишком вызывающе, выдавая напряжение, которое она пыталась сдуть, как одуванчик. В её глазах горел не просто оптимизм, а скорее упрямое, почти яростное желание увидеть возможность там, где другие видели только конец. «Начнём заново», — твердила она себе мысленно. — Это же как переехать в новую квартиру. Только... очень шумные соседи». Йена не подошла к краю. Она прислонилась спиной к прохладной кирпичной стене трубы, достала пачку сигарет и, не предлагая никому, закурила. Дым выходил ровными, холодными кольцами. Хёнджин, не задумываясь, прыгнул на капот старой, демонтированной вентиляционной установки, которая много лет назад прижилась здесь в качестве скамейки. Он откинулся назад, упершись руками позади себя, и его беззаботная поза была идеально отрепетированной небрежностью. — А я вот думаю, — начал он, глядя на потрескавшийся бетон под ногами, — в этой новой школе... У них там, наверное, унитазы с подогревом сидений. И в туалетах диджеи играют. — Он бросил камень в сторону водостока. — Может, стоит вести себя прилично? Хотя бы первую неделю. — «Вести себя прилично»? — Ян фыркнула, глядя на Хвана. — Ты? Первую неделю? Ставлю сто вон, что тебя вышвырнут с первого же урока за попытку флиртовать с интерактивной доской. Её голос был ровным, почти плоским, но каждое слово — отточенным и метким. Йена не боялась новой школы. Она презирала её заранее. Её никогда не привлекала вся эта роскошь, скорее она в ней видела лишь фальшь, лицемерие и снобизм. «Золотые клетки», — думала она, туша о стену недокуренную сигарету. — «Только вид покрасивее». Чанбин стоял поодаль, спиной к «их виду», глядя на запертую дверь лестничной площадки. Его руки были засунуты в карманы потрёпанных джинсов, плечи напряжены. — Вы действительно не понимаете, да? — наконец прорычал он, не поворачиваясь. — Нас не просто «переводят в другую школу». Нас поглощают. Он выдохнул, оставив усталую пустоту. В его словах не было страха или бунтарского задора. Была лишь горькая, трезвая уверенность в том, что грядущие события не особо его обрадуют. Хани спрыгнула с парапета и подошла к нему, положив руку на его напряжённую спину. — Да ладно тебе, Бин. — Она обвела взглядом их маленькую компанию. — Мы будем там учиться по халяве. И вместе. Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей, тёплой и цепкой.  — Нам не стоит переживать. Йена оттолкнулась от стены и, проходя мимо Чанбина, коротко ткнула его в плечо кулаком — её любимая версия поддержки. — Хватит ныть, Кассандра. Лучше подумай, как мы будем портить им статистику успеваемости. Чанбин вздохнул, но уголок его рта дрогнул. — Ладно, — тихо сказал он. — Устроим им суету. И в последних лучах заходящего солнца их старая, облезлая крыша казалась на мгновение не местом прощания, а самым прочным полем для будущей войны.

***

Путь домой после школы для Хани всегда становился моментом, когда судьба насильно заставляет тебя остаться со своими мыслями в голове. Чем ближе к своему кварталу — старой пятиэтажке-хрущёвке, тем медленнее она шла. Сегодняшняя новость о закрытии школы висела в её сознании тяжёлым, неразобранным грузом, и ей не хотелось тащить его за порог. «Наш сарай». Она остановилась у подъезда, глядя на осыпающуюся штукатурку и заляпанные баллончиками стены. «Дом был таким же». Ключ со скрежетом повернулся в замке. Дверь открылась, и её встретил знакомый запах — затхлости, старой жареной еды: наверняка соседи постарались; и тошнотворного перегара. Воздух был спёртым, несмотря на открытую настежь форточку в подъезде. — Мам, я дома! — крикнула Хани, стараясь, чтобы голос прозвучал бодро. Из гостиной донёсся невнятный стон. Хани прошла по узкому коридору, заваленному коробками с какими-то старыми вещами, которые мама десятилетиями собиралась «разобрать». В комнате, в полумраке, потому что шторы были задернуты, на продавленном временем диване лежала её мать. Рядом на табуретке стояла почти пустая бутылка из-под дешёвого портвейна и заляпанное жиром блюдце, служившее пепельницей. Лицо матери, когда-то очень красивое, теперь было одутловатым и серым. Она с трудом открыла глаза. — Хани... Доченька... — голос был хриплым, слова заплетались. — Уже... вечер? — Ещё день, мам, — мягко сказала Хани, подходя ближе. Она взяла с дивала плед и накрыла им мать. — Хочешь, я сделаю тебе чай? — Не надо... Всё нормально... — женщина бессмысленно потянулась к пустой бутылке, не попадая. Её рука дрожала. Хани поймала её ладонь. Рука была холодной и липкой. Лишь на миллисекунду от матери почувствовался знакомый родной запах. Запах. «Красная Молва». Мозг пронзили эти воспоминания – о запахе духов «Красная Молва», в которые мама когда-то душилась, собираясь на работу в бухгалтерию. О том, как она смеялась, высоко подбрасывая маленькую Хани, и та видела перед собой не сломленную женщину, а сияющую маму. А потом — резкий обрыв. Пустота. Отец, чьё лицо стёрлось в памяти, оставив лишь неприятное ощущение, ушёл и не вернулся. И с мамой что-то переломилось. Словно кто-то выдернул стержень, и она начала медленно оседать, как этот самый дом — тихо, неотвратимо, превращаясь в руину. Любовь-то никуда не делась. Она просто стала тяжёлой, удушающей и горькой, как этот перегар. — Мам, — начала Хани, всё ещё держа её руку, пытаясь достучаться. — Сегодня нам объявили. Нашу школу закрывают. Сносят. Мать медленно перевела на неё мутный взгляд.  — Школу?.. Какую школу? — Мою школу. Ту, в которую я хожу каждый день, — голос Хани дрогнул. — Нас переводят. В другую. В «Хансоль». Женщина нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.  — «Хансоль»... — она выдернула руку. — Это... это же хорошо. Будешь... с хорошими детьми. А не с этим... сбродом. Хани отшатнулась, словно от удара.  — Какой сброд? Ты про моих друзей? — Друзья... — мама с силой села, её лицо исказилось внезапной ясностью и злостью. — Они тебя... на дно потянут! Ты думаешь, в жизни... с такими дружат? Там нужны связи! Деньги! — Какая разница, что там нужно?! — взорвалась Хани, вскакивая. Всё её напряжение, весь страх и гнев вырвались наружу. — Я перевожусь в «Хансоль» с своими лучшими друзьями. Единственными, кто у меня есть! И которые не валяются в обнимку с бутылкой каждый вечер! Она сказала это. И мгновенно пожалела. Но было поздно. Лицо матери побелело. Она поднялась в сидячее положение, шатаясь, и её глаза стали ледяными и абсолютно трезвыми.  — Вон, — прошипела она. — Вон из моего дома. Иди – развлекайся со своими дружками. Они стояли друг напротив друга — дочь, дрожа от несправедливости, и мать, сгорбившаяся под грузом собственного стыда и бессилия. Воздух трещал от ненависти, которая была лишь обратной стороной отчаянной, изувеченной любви. Хани развернулась и выбежала из комнаты. Она захлопнула дверь в свою крошечную комнатушку, прислонилась к ней спиной и, наконец, разрешила слезам течь. Не рыдая, а молча, отчаянно. Она смотрела в окно на такие же унылые дома и чувствовала себя абсолютно одинокой. На следующее утро она ушла из дома, пока мать ещё спала. На столе лежала записка «Ушла в школу» и рядом — две таблетки аспирина и стакан воды.

***

Начало сентября радовало теплой погодой, но не могло развеять мрачное облако, нависшее над школой «Наксан». В течение целой недели из каждого угла доносились разговоры только о старшей школе «Хансоль». Каждый школьник в стране знал о ней. Туда поступали исключительно дети из влиятельных семей или вундеркинды, обладавшие особыми талантами. Нужно было родиться под счастливой звездой, чтобы попасть туда без того или другого. Учеников «Наксана» пытались распределить по ближайшим школам, но мест катастрофически не хватало. Ситуация стала настолько острой, что администрация всерьёз рассматривала вариант дистанционного обучения. Однако в преддверии выборов нового мэра местные власти решили поднять рейтинг своего кандидата — Бан Джихука, запустив медийную кампанию с громкими заголовками: «Знаменитая школа «Хансоль» открывает двери для обычных учеников», «Будущий мэр прокладывает путь к успеху для всех». После напряженных переговоров с директором «Хансоль» Ким Соен было достигнуто соглашение: десять учеников из «Наксана» получат бюджетные места в элитной школе при условии поддержания высокой успеваемости. «Наша школа гордится своими стандартами, — заявила директор Ким. — Непозволительно, чтобы средний балл классов пострадал из-за новых учащихся». Четвёрка друзей оказалась в том самом списке из десяти счастливчиков. Счастливчиков — это громко сказано. Их успеваемость была, мягко говоря, не самой выдающейся: Хани витала в облаках, Йена считала учебу бессмысленной, Хёнджин тратил всё время на социальную жизнь, а Чанбин и вовсе регулярно прогуливал. Они попали в этот список не благодаря оценкам, а по воле случая и политическому расчету, став разменной монетой в чужой игре. Прошла неделя с того дня, и «Хансоль», наконец, распахнула для них свои двери. Неделя, прожитая в ожидании неминуемого. И вот он настал — их первый день в новом месте. Автобус, отвозивший их из своего старого района, резко контрастировал с привычными видами за окном. Серые кварталы сменились широкими проспектами Сеула, а затем автобус свернул на закрытую приватную территорию. Он замер у массивных кованых ворот. «Наксанская» четверка высыпалась на подъездную аллею, залитую солнцем. Перед ними, отполированная до ослепительного блеска, возвышалась школа «Хансоль». Архитектурный манифест из стекла, стали и светлого мрамора. Гигантская эмблема с золотым тиснением гордо сияла над входной группой. Они стояли у входа, маленькая кучка в потрёпанной одежде на фоне этого холодного великолепия. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь шепотом листвы идеально подстриженных деревьев. — Ну что, — сорвался с губ Хёнджина сдавленный смешок. — Добро пожаловать, малыши. Сделав глубокий вдох, они шагнули вперёд.