Со временем придет

Мы тогда впервые поехали на соревнования не как тренер и ребенок, а как два тренера. На равных — он старший педагог, я младший. Коллектив перешел в наши руки с уходом Людмилы Сергеевны. Впервые мы встретились, когда мне было шестнадцать. Я его возненавидела в тот момент, столько в нем было зазнайства и звёздности. Я была такая же — любила блистать, а он мой блеск перебивал вечной критикой. Он считал меня избалованным, некультурным, намьюченным подростком, я же считала его никем. Эго — штука страшная, а когда оно разбивается о жизнь, становится больно до жжения по всему телу и неудержимых слез. Мне было больно. Пролет по всем категориям, лёгкие вываливались из гортани от интенсивного дыхания и работы. Я не вывозила, я была слабой, мне было стыдно. И он пришел, он сказал об этом прямо, в лоб, да так, что истерика пришла сама. Молить о пощаде бесполезно, ведь он тренер, он знает лучше. Но вскинув руки к небу, я была готова взмолиться, чтобы соль перестала сыпаться на рану, которую оставила сорванная корона. А он говорил, без остановки, на повышенном тоне. Я не могла плакать — макияж потечёт, но руки тряслись от усталости и безысходности. Тогда впервые появилось чувство слабости, тогда появилось уважение к этому человеку, я стала воспринимать его немного выше, нежели равного себе. Два финала, одно призовое, остальное — чистой воды проебы. Словно холодной водой окатило; на пути к метро я беззвучно радыла, шагая поодаль остальных. А он тащил мой чемодан, не произносил ничего. В поезде мы сидели молча: я на верхней, он на нижней полке. Была ночь, но я не спала, мне было плохо. Когда все разошлись и заснули, я увидела его взгляд — он кивнул, приглашая сесть рядом. Я спустилась, он слегка подвинулся. — Слезами горю не поможешь, — сказал он тогда, глядя прямо в глаза. — Я знаю, — коротко ответила я. — Жалеть не буду, уж извини, не та ситуация. — Я и не прошу. Мы просидели так рядом долго, до раннего утра. Он не оставил меня наедине со своими бесами, но не прогнал их. Он направил их туда, куда было нужно. Тогда все и изменилось. Я начала выпахиваться так, что мозоли на ногах не проходили месяцами, сидела в зале по пять часов ежедневно. Я работала, я училась, а он наблюдал. На чемпионате округа мы стали вторые. Он впервые сказал, что я молодец. Уже тогда в сердце начало закрадываться новое, доселе неизвестное нежное чувство. Я ловила взгляды, движения, искала его повсюду. Он становился одновременно главной дисциплиной и главной проблемой. Не знаю, что чувствовал он, но я любила. А потом разлука. Учеба, огромные соревнования, взрывные победы — все одно за другим. Мы не общались, я не знала о нем ничего. Но не могла забыть, я скучала, открывала страницу в соцсетях ежедневно. Я хотела забыть, пыталась заменить, но не выходило. Я шла вперед, а сердце оставалось позади. И это добило. Очередная победа, и прилюдно я объявляю о завершении спортивной карьеры. Я устала, я хотела уступить свое место другим. Спустя день самолет вез меня в родной город. — Опа, звезда приехала! — воскликнул он, когда я вошла в зал. Запах стоял тот же, только чего-то не хватало. Он подошел ко мне, здороваться не спешил, оглядел с головы до ног. Он улыбался. Внутри все затрещало от этой искренней улыбки. — А где Людмила Сергеевна? — Я замялась. — Я за нее. Чего приехала-то? — В каком смысле за нее? — моргнула я в недоумении. — В самом прямом. На пенсию она ушла, — пожал он плечами. А потом раскинул руки. — Ну привет, что ли? — Привет. Он обнял меня как никогда не обнимал раньше — крепко, словно за все дни моего скитания по миру и беспрерывных турниров. — Ты на долго? — Наверное навсегда. Я стала работать. Взяли на половину ставки, основную часть дохода давали индивидуальные занятия. Все коллективы тут же поспешили позвать меня на мастер-классы, все же пьедестал международных соревнований. Я была одной из лучших, я могла бы жить в Европе, зарабатывать баснословные деньги. Но хотелось спокойствия и простого счастья. Я любила то, чем я стала заниматься в этом маленьком провинциальном городке. И продолжала любить его. Когда все произошло мне было двадцать, ему — тридцать один. Мы везли детей на соревнования в столицу. Ничего не изменилось: крики, смех, игры и мы рядом на одной койке. Как тогда. Самые младшие стали такими, какими были мы, совсем взрослыми. Я скучала по этому, с невозможным азартом участвовала во всех играх. На остановке мы курили, глядя друг на друга. И оба с восхищением. В наушниках с одной и той же старой песней, стоя под вокзальным фонарём. В вагоне погас свет, все спали, а мы сидели в свете луны из окна. Колеса стучали по рельсам, связи не было. — Будешь? — Из сумки он достал бутылку виски. — Как тогда? — усмехнулась я. — Забудь, — кинул он и разлил горячительное по стаканам. — За все, что сейчас происходит? — Давай. — Мы чокнулись стаканами и потянулись за закусками. Мы пили тост за тостом, пока бутылка не закончилась. Мы говорили, говорили много, темы не кончались. Вспоминали, смеялись, просто сидели, закинув ноги друг на друга, пока рука его не легла мне на колено. Я вздрогнула. Не так как всегда легла, то было какой-то привычкой, традицией — щипать и щекотать друг друга. Раньше у меня вовсе оставались синяки на ногах от его "приколов". Нет, сейчас было по-другому. Он просто положил, поглаживал большим пальцем. Я посмотрела на него. — Все нормально? Он покачал головой. Щеки его были красные от алкоголя, глаза блестели. Дальше все получилось слишком быстро, внезапно. Я потянулась, он продолжил. Губы встретились. Вспоминая произошедшее, я не верила, что это реальность. Я придвинулась к нему, он же облакачиваясь на стену сзади, притянул меня к себе. Все, что копилось годами, вывалилось наружу. Вкус губ был ожидаемый — табак и мята, но в животе собрался клубок. Его губы медленно сминали мои, он ускорял темп с каждой секундой. Язык скользнул сквозь губы, проник в рот. Мои руки лежали на его шее, постепенно переползая к волосам. Я не заметила как оказалась сверху, на его бедрах. Целовались, как в последний раз. Потом поезд остановился. Я отстранилась,а ладони все лежали на его затылке. — Пойдем курить? — сказал он. — Давай, — ответила я.