Если доброта — оружие

Солнце выходило из-за горизонта, окутывая мягким светом кроны берёз. Листочки уже опали, обнажая стволы деревьев. Добровольцы, в поте лица, завершили тренировку — наряду с дополнительными отжиманиями. С таким сюрпризом, само собой, многие валились с ног от усталости. Но все выражали это по-разному. Кто-то обиженно бурчал, почти касаясь носом земли: — Из-за одного дохляка все в дерьме барахтаемся… чтоб его. Кто-то молча выполнял упражнение, в чистоте мыслей которых Се Лянь был не слишком уверен. А кто-то глядел на него с укором. — Пятьдесят семь… — подсчитывал Пэй Су. — Пятьдесят восемь… пятьдесят девять… шестьдесят! — СМИРНО! — шаовэй Пэй долго ждать не заставил. Се Лянь, не без помощи Ши Цинсюаня, поднялся. Руки отдались тугой болью, распространявшейся от предплечий до кончиков пальцев. Се Лянь тут же схватился за грудь. Зуд всё это время не прекращал проедать его тело, напоминая изголодавшуюся моль. Однако при каждом промахе он закусывал губы, поднимал голову к небу и шептал: «Почему?» «Я действительно так неудачлив?» «До крайности жалок?» Потом добавлял: «За что жизнь… предоставила мне такие испытания?» «Теперь я чужой… среди своих». — Рядовой Се, выровняйся наконец-то! — Пэй Мин нахмурился. — Не заставляй других отдуваться за тебя. В армии из поколения в поколение солдаты следовали одному-единственному правилу: «Один за всех и все за одного». Если ты «не все» — проваливай, здесь тебе не место. Се Лянь опустил голову. Со стороны прозвучало колкое: — Ну и пусть проваливает. Проблем поубавится. Боль запульсировала сильнее. Глаз дёрнулся от раздражения. «Что, мне даже злиться нельзя?!» Ладонь сжалась на кителе сильнее. И тут произошло то, чего Се Лянь и представить не мог. Пальцы сомкнулись на чём-то продолговатом. И нет — не на дополнительной пуговице изнутри. На чём-то более ощутимом. Чём-то, находившемся чуть ниже яремной ямки. Меж грудями. На чём-то кругловатом. Болючем. Напоминающем гнойный фурункул. То самое место, щиплющее, жгущее кожу. Тут же отдёрнув руку, Се Лянь выровнялся. Нет, сейчас лучше не подавать виду. Если это фурункулёз, его могут запихнуть в лечебницу к Ци Жуну. А значит — проверяться самостоятельно, как выделится минутка, — неплохое решение. Но если подумать логически, фурункулёз возникает не сразу. Сначала краснеет и отекает кожа, затем образуются бугорки, беспокоящие всё сильнее и сильнее, потом они наполняются жёлтым гноем и синеют. Как упоминалось ранее, Се Лянь болел подобной болячкой и не раз. Так как, когда эти прыщи выдавливаешь, остаются шрамы, которые, к слову, на медосмотре случайно спутали с язвами. Что ж. Ничего не попишешь. Когда Пэй Мин велел разойтись, у добровольцев было всего тридцать минут. Се Лянь шёл к казарме, стараясь не касаться того места, но руки сами тянулись к нему — туда, где под кителем образовалось неприятное уплотнение. — Пошли, Се-сюн! — радостно заговорил Ши Цинсюань, обгоняя Се Ляня. — Мин-сюн? Эй, нет, подожди! В душевой было не протолкнуться. Всё окутывал пар и небритые тела солдат. В воздухе витали потные выделения и аромат дешёвого мыла, смешиваясь в удушающий коктейль. Се Лянь дрожащими руками принялся расстёгивать китель. Пальцы залетались. Казалось, ещё чуть-чуть — и свяжутся между собой. Скинул китель с плеч и сложил на скамейке. Галифе тоже стянул и положил следом. Раздевался Се Лянь медленно, намеренно оттягивая время. Коснувшись бугорка под майкой, он ощутил, как тело дрогнуло, покрывшись гусиной кожей. Больно. Это «что-то» насильно впивалось в кожу, будто норовило достигнуть сердца. Оно зудело. Болело. Жгло. Пекло. Это «что-то» мешало Се Ляню двигаться. Мешало проходить испытания. Мешало жить. Мешало, мешало, мешало. Оно постоянно мешало. Следует от этого избавиться. Как можно скорее. Рывком сдёрнув майку, Се Лянь посмотрел на свою грудь. Сердце потяжелело. В мыслях промелькнуло: «От этого не избавиться».