Да простит тебя Господь...

Я шёл домой. Позавчера мне исполнилось восемнадцать, и я шёл с небольшой грустью в сердце. Но где-то глубоко внутри чувствовал странную свободу — свободу от того, что больше не придётся страдать. На веранде я потопал, стряхивая снег с ботинок, и вошёл в дом. — О! Вернулся мой женишок! — воскликнула мать. Вернее, мачеха. Но ради удобства я привык называть её «мамой». — Здравствуйте, — холодно произнёс я. — Как дела ваши? Она вдруг стала тише, осторожней: — Почему ты так со мной разговариваешь? Мы так долго не виделись… Я стоял у порога, будто на границе миров. — Я всего лишь за документами. Больше вы меня не увидите. — Ты… бросаешь меня? — в её голосе дрогнул испуг. — После десяти лет, что я тебя растила? — А я с малых лет говорил вам, что я чужак. Она вздохнула, пытаясь улыбнуться: — Не неси чушь. Мы же как родные... — Вы требовали правды. Вот и получите, — сказал я, не отводя взгляда. — Мы не родня. Ни по крови, ни по духу. Да и взяли вы меня ради денег. — Нам стало тебя жалко, — произнесла она. — Опека сказала, что мальчик хочет в семью… Мы не смогли отказать. Жалко ведь. Я сжал челюсть. — Котят вам тоже было жалко? Они даже родиться не успели, а вы заставляли меня уносить их на верную смерть. Они кричали, звали маму. Но никто не пришёл… — Это другое! — крикнула она. — Жалость другой не бывает, — ответил я. — Вы взяли нас только ради галочки и жалких копеек. — Да я тебя кормила! Одевала! Растила!.. — Для отчёта. Чтобы было что показать опеке. Одет, обут, накормлен, не жалуется — значит, всё хорошо. Больше вы меня не увидите. Она ушла и вернулась с документами. Протянула мне их, молча. — А помнишь то обещание? — спросила вдруг. — Помню, — ответил я. — Только тот Илюша умер. Перед вами — другой человек. Я взялся за ручку двери, вдохнул морозный воздух. — Да умереть вам в Раю со скуки, — сказал я тихо. И ушёл.