Бог Войны

Дух сотканный из миллиона частичек света, из нежности и силы, из любви и воинственности. Прикосновение к предплечьям и плечам, к окрашенным позолотой, все равно что румянцем, щекам, было тёплым и приятным. — Шиди Лю, такой грозный, — похвалой лилась добрата от Шень Цинцю. — И все же… Невыразимый взгляд бравого война, заклинателя преодолевшего рубеж культивации, мог выражать раздражение, ненависть, строгость, но стоило только одному человеку оказаться рядом, как все исчезало. Сплетенный из солнечных лучей, из золота молитв, Лю Цинге горел внутри, освящая путь своим последователям, но никто не знал того, что его сияние обращено только к одному существу. Лю Цинге сделал шаг вперёд, и солнечный свет, падающий из окна павильона, заиграл в его тёмных волосах, будто вплетая ещё больше золотых нитей. Воздух сгустился, наполнившись жаром, исходящим от его тела. Жаром, который мог сжечь любого другого, но для Шэнь Цинцю был лишь тёплым одеялом. — И всё же…? — тихо повторил Лю Цинге, и его низкий голос прозвучал как шелест листьев в безветренный день. Его пальцы покрытые мозолями после сотен бытв и тренировок, также легли тяжестью на чужие предплечья, слегка сжались. Это не было жестом силы или требованием, а бессознательным движением, похожим на то, как ребёнок сжимает в ладони пойманного светлячка — боясь раздавить и в то же время не в силах отпустить. Шэнь Цинцю медленно опустил ладонь и раскрыл веер, перламутровые створки с лёгким шелестом встали между лордами, словно щит. Но щит прозрачный, декоративный. Веер не мог скрыть улыбку, играющую в уголках его губ, такую, которую Лю Цинге видел лишь пару раз за всю свою долгую жизнь и которую его память хранила с благоговейной точностью. — И всё же, — наконец сказал Шэнь Цинцю, и его слова, как всегда, были обёрнуты в лёгкую насмешку, — даже самому грозному воину Поднебесной, похоже, требуется одобрение своего духовного брата. Он ударил веером по кончикам пальцев Лю Цинге, несильно, почти нежно. Удар не причинил бы боли даже мухе, но Лю Цинге отвёл руку, будто обжёгшись. Его внутренний огонь, тот самый, что освящал путь целым армиям, вспыхнул яростно и беспорядочно от одного этого прикосновения. «Одобрение? — пронеслось в его сознании, ясном и пустом, как небо после дождя. — Мне не нужно одобрение. Мне нужен… ты». Но он не произнёс этого вслух. Вместо этого его взгляд упал на тонкую полоску обнажённой кожи на запястье Шэнь Цинцю, где рукав отодвинулся от движения веера. И в этот миг его сияние, обычно разлитое ровным светом, сконцентрировалось на этом крошечном участке плоти, согревая его так, будто пыталось выжечь на нём невидимую печать принадлежности. Никто не видел этого. Никто, кроме Шэнь Цинцю, который почувствовал внезапный прилив тепла и чуть заметно вздрогнул, прикусив нижнюю губу. Он всё понимал. Он всегда всё понимал. И в глубине его холодных, как осеннее озеро, глаз вспыхнул и погас огонёк, который мог бы быть… ответом. Лю Цинге опустил глаза. Ему было достаточно и этого. Быть рядом. Быть тем единственным, для кого гаснет его буря и остаётся лишь тихий, всепоглощающий свет.