Страшное ремесло

             Она сама заканчивает это болезненно затянувшееся всё, против собственного брата твёрдой рукой поднимает пращу, смерть несущую неутомимо, разрушая ту хрупко-трепетную грань, отделяющую её эти месяцы от надвигавшегося крысиными волнами всепоглощающего одиночества и отчаянной пустоты, которая зияет незатянувшимися краями там, где раньше была спокойная жизнь в их тихом поместье, и прогулки по лесу с верным псом, и тренировки с отцом ласково-строгим.       где это теперь? смылось кровью и грехом страшным? даже воспоминания очернило, оставляя кошмары и бег, вечный бег по кругу, по мёртвым городам и лицам знакомо-истлевшим?       И после того, как это всё наконец-то заканчивается, мучительный ход прекращая единственным известным ей способом — вот оружие твоё, с кожей сросшееся, ты и сама всё знаешь, крепче держи, — Амиция, немая и оглушенная болью, уходит прочь из осыпавшегося разрушениями Марселя, серого от дыма и горя, к морю уходит прочь, к воде спасительной и тихой, к возможности полными лёгкими в последний раз вдохнуть воздух тяжёлый и вязкий, рыбий, — и камнем упокоенным на дно уйти.       Без цели.       Без огня.       Защитница, которой больше нечего защищать.       Но у самого края она находит Арно, не живого и не мёртвого, уползшего с окровавленного песка на краткий шаг, который Амиция не может не заметить — она хотела похоронить рыцаря, — доспехов лишённого, мечом чужим и страшным пронзённого, — в море вместе с собой, напоследок одиночество разделив с тем, с кем делила битвы своего пути, — но вместо этого Амиция цепляется за Арно, как за свой личный последний порог, сама вся избитая снаружи и изнутри, осиротевшая окончательно, страшная, точно из крысиных теней сшитая, — она заставляет, смертью грозясь, бегущую на телеге из города семью отвести их до ближайшего дома, брошенного впопыхах, — не в горы, не как мечталось, но это лучшее из того, что остаётся у них на долгие-долгие дни молчания и крови, в которые робкой и слабой нитью вплетаются терпкие ноты трав, заготовленных ею для ран Арно.       Он ведь сам лечил её дважды, теперь она просто возвращает долг, иначе нельзя, — такими мыслями Амиция успокаивает себя торопливо в те краткие минуты, когда Арно, беспокойный и в бреду метавшийся, вдруг ловит её запястье пальцами горячими цепко, до синяков, и смотрит ей в глаза прямо и остро, выдыхая твёрдое, — добей, — а Амиция, не дрогнув и не отступив, стискивает зубы и продолжает выдирать его из лап смерти, ночами стоя над ним с коптящей лучиной, обкладывая рану припарками, вымывая отварами сгустки крови и меняя тугие повязки, взывая из недр памяти все уроки материнские, все крупицы знаний от Луки, которые он вкладывал ей в голову котелково-пустую во время их пути бесконечного.       Амиция Арно выхаживает осторожно и неотступно до самой зимы, далёкой и долгожданно-невозможной, потому что она привыкла уже, что холод, проникающий в узкие щели стен этой старой лачуги — был предвестником смерти, а не приближающихся морозов.       Тогда дыхание Арно, прерывистое и хриплое, едва ощутимое колебанием воздуха, заставляло её стынуть в ужасе, подобный которому она испытывала только в узком кольце крысиных тел, словно теплящаяся едва жизнь Арно — тусклый факел в её руке, а всё остальное — смерть, болезненная и медленная, — Амиция искала судорожно следы угасания в его бледном и измученном лице, цепляясь пальцами за одежду, за руки, за губы, шепча молитвы и проклятия, ругательства и мольбу.       И постепенно ритм вдохов и выдохов его становился ровнее и глубже, подобно каплям воды, точащим камень, приближая тот миг, когда Арно откроет глаза, ослабленный и едва живой, будет ворчливо рычать на неё, — выходила всё таки, дурёха, и что ему делать теперь-то, болезненному такому? — а затем вынудит Амицию рассказать ему всё, прямо в глаза его глядя, бросить резко и испуганно, будто ядовитую змею, слова о том, что она убила брата своего родного, против него, безоружного, хворью пораженного, подняла пращу свою, потому что да, Арно, ты прав был, только этому она и научилась, другого ничего в жизни её нет, всё так, она сама — болезнь, сама — проклятие, это страшное ремесло, как ты только мог, Арно, убивая не десятками, а сотнями, как сумел сохранить в себе хотя бы что-то?       Но пока Арно ничего ей не ответит, пока она ухаживает за ним, как за хрупким побегом, образом невообразимым пробившимся сквозь окаменевшую землю, наблюдая за его сном, полным терзаний, когда он в бреду лихорадочном выкрикивает забытые имена тех, кто погиб от руки его, и тех, кого он не смог спасти.       Амиция тогда прикасаясь к его волосам дрожащими пальцами, словно пытаясь развеять морок прошлого и вернуть его в настоящее, где есть только она, и он, и тихая, уединенная обитель на самом краю смерти, где за хрупкими её стенами догорает мир, чумой и крысами пораженный, а внизу — клокочет море, смывая кровь Амиции и кровь Арно, смешивая их в глубинах своих бесконечных, и, — как ей верить хочется, — разбивая о камни тело графа в пыль, в песок и ил, растворяя безвозвратно.       Амиция не признается никогда, но в самый тёмный час перед рассветом, когда даже кошмары утомляются терзать её измученное сознание — появляется он, необъяснимо место в её ужасах занимая особое, храня косу её длинную на поясе своём жестом позорным и подлым, крадучись следует за ней коридорами тёмными, — тогда Амиция просыпается, вырывается из сна лабиринтово-проклятого, поднимается с холодного пола и ложится в постель рядом с Арно, колючую от соломы и тёплую от его тела, и жмётся к нему под здоровый бок.       Он исхудавший от плена и болезни, не скала, а лишь обломок скалы, но он всё равно тяжёлый приятно, горячий и живой.       И она глотает тихие слёзы — это страшно, это необъяснимо страшнее всего прочего, страшнее крыс, инквизиции, культистов, Макулы, темноты, вереницы по-её-вине-мёртвых, страшнее брата её опустелого глиняным кувшином, который она своими же руками разбила, — этого всего слишком много для неё одной, остриженной теперь под мальчишку, потому что лучше бы Арно, рану её штопая, срезал бы всё её волосы под корень, носил бы их пусть на щите на удачу, лучше бы он, уж лучше бы он, потому что Арно — вместе с ней изуродован страшным ремеслом своим.       Амиция ждёт его пробуждения       и косу свою       отпускает       заново.