Выпендрёжник

<… — Я прошу тебя, не трогай мою сестру! Мужчина останавливается у двери и, не оборачиваясь, тихо, но чётко проговаривает: — Да не спал я с ней. Хосок в два счёта оказывается за его спиной. — Что ты сказал? — Я люблю её брата…> *** Влажный воздух наполняет ванную комнату, когда Хосок, обернувшись в мягкий белый халат, выходит из душа. Капли воды медленно стекают по его коже, поблёскивая, и скрываются за тканью. Он останавливается на мгновение, прислонившись к холодной плитке, чтобы насладиться чувством свежести и уединения, прикрывает глаза. Но провести спокойно свой и так редкий выходной не удается. Раздается настойчивый звонок в дверь. Хосок вздрагивает, слегка нахмурив брови. Он не ожидал никого, и это раздражение пробуждает в нем желание остаться в своем уютном укрытии. Но звонок повторяется, и любопытство берет верх. Он быстро обтирает волосы полотенцем, и, оставляя за собой на полу следы влаги, направляется к двери. Открыв её, он видит курьера с конвертом в руках — ярким и красочным, как сама жизнь, в которой он иногда не хотел бы участвовать. Забрав, Хосок, не скрывая недовольства, прощается с незнакомцем и захлопывает дверь. На конверте надпись «Вечеринка на борту» не говорит ровно ни о чем. Вернувшись в ванную и раскрыв конверт, Хосоку всё сильнее не нравится происходящее. Яркие буквы на приглашении ослепляют: «Приглашаем вас на незабываемую ночь в облаках!» Внутри него зашевелилось противоречивое чувство — радость от возможности развеяться и тревога из-за неизвестности. Кто бы мог ему прислать такое? Перспектива вечеринки в самолете его не очень прельщает: недавний перелет из Милана в Корею был не из приятных, хоть он и может позволить себе бизнес-класс. Хосок снова взглянул на приглашение, и его мысли унеслись вдаль: как он будет чувствовать себя среди людей, о шуме и суете, о том, что ему, возможно, придется притворяться веселым. Он вздохнул, глядя в зеркало на свое отражение — чуть влажные волосы, слегка покрасневшие щеки от горячего душа, и взгляд, полный сомнений. Получить приглашение на какую-то тусовку для него не впервой, всё же модельный бизнес, в котором он весьма востребован, не дает забыть о нем определенному кругу. Но кто? Обычно такие мероприятия объявляются в более официальной форме. А тут без имен, только время и адрес. У Хосока возникает подозрение, что такой шаг мог сделать только один человек, тот, которого он не хотел бы видеть еще тысячу лет, последней встречи за глаза хватило. Стиль оформления, шрифт и даже тон написания — все это было так похоже на Него. Его бывшее счастье и настоящее бедствие. Воспоминания о том времени, когда они были вместе, накрыли его волной ностальгии. Хосок помнил, как легко они смеялись друг с другом, как делили мечты и надежды. Но затем пришла реальность — разногласия, недопонимания и в конечном итоге расставание. Тем не менее, он не мог отрицать, что тянулся к Нему. Возможно, это было нечто большее, чем просто физическое влечение; это было желание вернуть те чувства, которые когда-то наполняли его жизнь радостью. Хосок вздохнул и попытался подавить эти эмоции. Он был готов к вечеринке, но не знал, как справится с теми чувствами, которые могли всплыть на поверхность. Зачем ему там быть? Хосок знает, что сам себе врет, убеждая себя и его, что не нуждается. И, кажется, в этот самый момент, в голове какое-то помутнение, Чон принимает это приглашение за вызов, очередной, он должен там появиться и доказать, что ему всё равно. С этим решением он вернулся к своим утренним делам, оставив за спиной капли воды и недовольство. Но предчувствие его не подводило: он знал, что это приглашение изменит всё. В течение следующих нескольких часов мысли о вечеринке не покидали его. Он представлял себе, как окажется на борту самолета среди друзей и знакомых, а может и незнакомцев, Он будет рядом — веселый и обаятельный, как всегда. Хосок не мог избавиться от ощущения, что это будет не просто вечеринка, а испытание для его сердца. Хосок, стоя перед зеркалом, разглядывал свое отражение. Мысли о вечеринке все еще кружили в голове, но теперь они были окрашены новым оттенком — азартом. Он понимал, что должен произвести фурор своим появлением, и это стало для него настоящим вызовом. Он открыл шкаф и начал перебирать вещи. Взгляд его остановился на кожаных черных штанах с молниями из новой коллекции. Эти штаны были не просто одеждой — они были символом дерзости и уверенности. Хосок представил, как они будут подчеркивать его фигуру и привлекать взгляды. Скомбинировав их с черным лонгсливом с широким вырезом и, он почувствовал, как в нем закипает энергия. Будто бы этого ему было мало, финальным штрихом образа стал корсет, выгодно подчеркивающий его тонкую талию. Одевшись, он подошел к зеркалу и стал укладывать волосы. Гель придавал им блеск и жесткость, а зачесанные назад пряди создавали образ человека, который знает себе цену. На финальном этапе Хосок добавил темные очки — они добавили ему загадочности и скрыли эмоции, которые не хотелось показывать. Отринув от себя все мысли, Хосок вышел из квартиры. Внутри него разгорелся огонь решимости: он не просто пойдет на вечеринку — он станет ее центром внимания. И пусть увидят его таким, каким он стал, пусть увидит, что Хосок больше не тот человек, который был раньше. Он был готов к этому испытанию. Хосок сидел в такси, глядя в окно на быстро меняющийся пейзаж. Городские огни размывались, когда он погружался в свои мысли. Сердце колотилось от волнения и тревоги. Он не мог поверить, что снова собирается увидеть Его. В последний момент, когда все уже казалось решенным, он решил прийти на вечеринку, и теперь его донимали противоречия. Он вспомнил, как тщательно готовился к этому вечеру. Каждая деталь — от одежды до прически — была выбрана с особым расчетом. Но в его голове возникали образы: чужая ухмылка на лице, когда Хосок появится, самодовольство, как будто знал, что рано или поздно Хосок все равно сдастся и придет к нему. Эта мысль вызывала у него одновременно раздражение и азарт. «Разве он не думает, что я просто так сдамся?» — пронеслось у него в голове. Хосок знал, что мужчина будет недоволен, если он не придет, и это знание подстегивало его. Такси проезжало мимо знакомых мест, и Хосок почувствовал, как ностальгия накрывает его с головой. Воспоминания о совместных прогулках, смехе и разговорах о будущем вновь напомнили о том времени, когда они были вместе. Но теперь все это казалось лишь частью игры, в которую они играли друг с другом. «Нет, я не развернусь», — твердо решил он. Он представлял себе, как тот будет удивлен и разозлен одновременно, когда увидит его на вечеринке. Хосок хотел показать ему, что он не только сохранил свою индивидуальность, но и стал лучше. Он был готов бросить вызов не только Ему, но и самому себе. Такси остановилось у частного аэропорта, и Хосок вышел на улицу. Впереди его ожидала ночь, полная возможностей и неожиданностей. Он глубоко вдохнул свежий воздух и почувствовал, как уверенность наполняет его. В этот момент он понял: эта вечеринка — не просто встреча с прошлым, это шанс показать, что он не поддастся на провокации. Собравшись с мыслями, он направился к входу в аэропорт, готовый встретиться с теми чувствами, которые могли всплыть на поверхность. Хосок знал одно: он пришел не ради кого-то — он пришел ради себя. И пусть Он считает, что всегда будет контролировать ситуацию — сегодня Хосок собирался изменить правила игры. *** Музыка гудит мягким, но плотным басом, наполняя узкую кабину ровным пульсом. Самолёт — не громоздкий боинг, а интимный салон для избранных: пятнадцать кресел, устроенных по периметру в виде уютных «островков» — глубокие кожаные диваны тёмно‑венге, прошитые контрастной белой ниткой. Между ними — низкие столики из полированного дерева с инкрустацией, на которых аккуратно расставлены хрустальные бутылки, бокалы, флаконы с редким алкоголем. В одном углу — миниатюрная барная стойка, в другом — аккуратно уложенные одеяла и пледы, если кому захочется прикрыться. Потолок украшен тонкой линией светодиодов: сегодня они пульсируют, подмигивая в такт музыке, разбрасывают мягкие голубые и пурпурные полосы по коже гостей. По вечерам это похоже на городской клуб — только без суеты и чужих. Окна самолёта закрыты, мягкий полумрак делает пространство замкнутым и камерным, а шум моторов где‑то в глубине корпуса превращается в низкий, успокаивающий фон. На каждом столике лежит пара блюд с закусками — кубики выдержанного сыра, оливки, ломтики прошутто. Гости располагаются по группам: кто‑то сидит вдоль одного борта, кто‑то переплетается ногами в противоположном углу. Разговоры текут свободно — лёгкое флиртование, деловые намёки, смех старых друзей. В углах слышны звенящие тосты, где посуда чуть‑чуть дрожит со взрывом баса в треке. Бармен — высокий, в чёрной рубашке — аккуратно разливает виски, его движения отточены привычкой: стоп‑кадр благополучия. И в этой картине кайфа появляется человек в маске. Она скрывает его лицо на две трети из-за скола в верхней левой части формы, черный костюм подчеркивает стиль, но оставляя его личность инкогнито. Маска кажется чуждой в этом роскошном салоне — белая, с пустыми чёрными глазницами. Когда владелец выходит из кабины пилотов, на мгновение вся компания замирает: смех теряет остроту, музыка становится фоном. Дресс-кода не было обозначено в приглашении, кроме этого человека, никто не скрывал свою личность. Он трогает маску одной рукой, пальцы приятно давят на холодный материал; в другой — бокал с виски, излучающий янтарные отблески. Кратко представляясь хозяином вечеринки и желая прекрасной ночи, он проводит по маске пальцами, словно примеряя чужую роль, затем отходит в полутень, где свет обрисовывает силуэт и создаёт иллюзию движения. Кто‑то смеётся, кто‑то нервно сглатывает. Диалог смещается в сторону шуток о театре и масках, о том, что все мы играем роли. Но под поверхностью шуток — лёгкая, почти неуловимая напряжённость: в комнате с роскошью и шумом вещь, означающая анонимность, смотрится тревожно. Пилот за перегородкой бросает редкий взгляд в камеру над кабиной; дверь закрыта, её край скрывает мельтешение лампочек в салоне. После взлёта доносится его спокойный голос через рацию: «Никаких сюрпризов, друзья. Небо ровное, полёт плавный». Его слова звучат гарантом безопасности, но не гасит щекочущее чувство, что в этом маленьком, идеально устроенном пространстве любое действие — крупное. В небе самолёт проведет около шести часов, чтобы на рассвете приземлиться на отправной точке. Сменяется трек, на секунду светлеет, кто‑то включает вспышку телефона. Единственный человек в маске превращает обычную вечеринку в игру, где грани между ролью и реальностью стерты. И пока самолёт несёт их вперёд, кабина заполняется сочетанием богатства и лёгкого холода от пустых глазниц — всё дальнейшее зависит от того, кто устанет первым от игры. Он — хозяин вечера, и маска для него не просто реквизит: она инструмент контроля. Музыка умирает внезапно, и в этом слишком ровном молчании голос хозяина, откуда‑то сверху, звучит почти как команда. Правила вечера остаются прежними — игра, камера, зрители — но в тоне появляется личная нотка, которой раньше не было: тихая, почти интимная. Хосок знает голосовую окраску, знает, как тот смеётся через сеть слов. Но официально — ничего, никто не сказал имени. Он сидит на диванчике, крутит в руке хайболл, из которого уже сделал пару глотков, хотя пить не собирался вообще, да и не особо любит это дело. Атмосфера вечеринки спокойная, если бы не Маска. Хосок наблюдает за человеком, скрывшимся в тени, и, кажется, видит сквозь темноту Его глаза. Это напрягает даже больше, чем неизвестная игра, которую тот решил утроить. Пальцы свободной руки Хосока сжаты в кулак, ощутимо впиваясь в ладонь ногтями, чего он даже не замечает. Правила странные, и Хосок следит за каждым действием пристально, стараясь ничего не упустить, чтобы снова не проиграть в их личной игре. В зале — десяток лиц, первой задачей становится включить на телефонах фонарики, свет тут же отбрасывает резкие тени. Хозяин маски раздаёт карточки с заданием и смотрит прямо на Хосока, как будто хочет посчитать пульс по выражению глаз. И в этот взгляд — знакомая привычка опирать подбородок на кончик пальца. Хосок почувствовал знакомый запах — смешение табака и цитруса, тот самый парфюм, который Джексон надевал в дождливые ночи перед встречами в центре. Это почти подтверждение, но ещё не признание. Хозяин объявляет: — Сегодня правила просты. Мы по-старинке поиграем в «Правда или действие». Камера запишет всё, что вы скажете. Солжете — запись будет опубликована в утренних новостях, — будто между делом объявляет мужчина, выдерживает паузу для возможных недовольств публики и, не дождавшись, довольно продолжает. — У каждого на карточке несколько вопросов. По очереди каждый отвечает правду или выпивает и получает наказание, — в его словах слышится улыбка, не предвещающая ничего хорошего. Хосок чувствует, что он в западне. Его карточка абсолютно пуста. — И первым начнет игру наш особый гость, — и снова пауза, они ведь этой ночью никуда не торопятся. — Испытание для тебя, Хосок: выбор между правдой и действием. Если выберешь правду — говоришь нам что‑то сокровенное. Если нет — выполняешь действие, которое мы укажем. Зал оживляется. Камера фокусируется на Хосоке. Он видит в объективе отражение своего лица и чувствует, как хозяин вечеринки в нём что‑то ищет. Не так много людей знают, как он морщит левую бровь, когда думает. Маска будто намеренно открывает особо запоминающиеся черты. Хосок поднимает уголки губ в полусмехе — дерзость давнего привычного трепета — и говорит тихо, обращаясь к Маске так, чтобы только та слышала: — Ты помнишь, как мы считали шаги до «Седьмого моста», Джексон? Шёпоты в зале — смесь удивления и азартного недоверия. Никто не расслышал произнесенное имя, кроме него. Маска на секунду вскинулa голову; тон в ответе поменялся, в нём слышится тот самый смех, который раньше грозил разрушить все правила: — Мы всё считаем, Хос. А теперь считай своё. Правда или действие? Весь план хозяина как бы рушится: он хотел держать дистанцию, держать шоу в публичной плоскости. Не сказать, что он удивлен. Хосок его бы узнал с закрытыми глазами. Ведущий мгновенно меняет правила на ходу, будто предвосхищая шаг: — Если выбираешь правду — расскажешь что‑то, что никто в этом зале не должен знать. Если действие — выполнишь задание лично перед камерой. Но за каждую ложь — штраф. Хосок прислушивается к себе. Тут два пути: разоблачить сейчас — снять маску на глазах у всех и разнести его имя по лентам; или сыграть дальше, следуя своему старому правилу — сначала понять, почему. В памяти всплывают старые драки в подъезде, ночные разговоры до рассвета, обещания, которыми они обменивались. Он знает цену публичного поражения для Джексона — и знает, какую цену для себя он заплатит, если бросит его в толпу. — Я могу назвать тебя сейчас. И игра закончится. — Или можем сделать иначе: ты отвечаешь на три вопроса, без капли лжи, если ты солжёшь хоть в одном — я выставлю на экран то, что ты всё-таки прятал. А потом я так же честно отвечу на твои вопросы. Любые. Но только после твоих ответов, и… мы уйдём в ту комнату у бара. Без камер. Только ты и я. На маске — пауза. Из-под маски накатывает холодок, как от старой стихии; в голосе — не страх, а азарт: — Тебе нравится играть на двоих. Хорошо. В комнате у бара — после третьего испытания. Играем по твоим правилам, — соглашается Хосок, сам не понимая, почему сдается. Всё идёт снова против него, но что-то в этом взгляде через маску появилось такое, от чего Хосок вдруг ему поверил. Джексон снимет маску и перед остальными, и отдаст запись вечера, главный козырь, в его руки, и признается во всех своих грехах, — и всё ради него. — Хорошо, первый вопрос: назови имя человека, который когда‑то спас тебя от утопления, и почему он это сделал. Публика жаждет скандала. Хосок видит в глазах хозяина — Джексона — ту самую старую тёплую ярость, с которой тот мог бы броситься в воду ради него. Он отводит взгляд, считает секунды, и выбирает — не ответить на провокацию, а повернуть её в сторону, посредством воспоминания, которое и его самого выдаст, и защитит обоих. Он говорит: — Это был не один человек. Это была ночь, и там было двое, которые считали шаги до «Седьмого моста», и тот, кто под маской. Ты знал, что я не умру тогда. Мрак между ними не рассеивается. Зал глотает воздух, догадываясь, что они явно знакомы, но подтверждений всё ещё нет. Хосок понимает, что будто открыл дверь: игра становится приватной войной двух старых знакомых, и от результата зависит не только их репутация, но и то, останутся ли они прежними друг для друга. Он делает паузу, ожидая — и готов признать, что следующий ход Джексона может оказаться штурмом или признанием. Хосок готов играть дальше — но уже на своих условиях. Ведущий, лишь кивнув, отворачивается, предлагая ответить на свои вопросы еще нескольким гостям. Немного не подходящего для афиширования, неудобного звучит от незнакомых Хосоку людей. Он не особо понимает, зачем камера снимает их признания, но его больше волнуют собственные чувства. Тем временем Джексон снова оборачивается к нему и объявляет второй вопрос: — Сожалеешь ли ты о чём‑то, что могло изменить всё между вами? — и жестом предлагает Хосоку ответить. — Правило простое: если выбираешь правду — отвечаешь честно. Музыка стихает, в зале — сосредоточенное молчание. Хосок делает вдох. Он слышит, как голос Джексона тонет в шуме, но остаётся узнаваемым: — Скажи. Чего ты боишься признаться самому себе? Он отвечает без театра, ровно и тихо: — Я боялся, что если скажу правду, это сломает всё. Что я потеряю себя, тебя, даже как врага, как-то, что давало мне смысл. Боялся, что если признаюсь, что всё это время любил тебя — ты отвергнешь меня, посмеешься, разрушишь. Я пытался обмануть себя и других. Теперь — не хочу больше лгать. Шёпот в зале, кто‑то захлопал, кто‑то зашипел от удивления. Маска ничего не показывает, но голос Джексона на секунду дрогнул: — И это всё? — И это всё, — повторяет Хосок. — Я не спасал себя тогда только ради себя. Я считал шаги до «Седьмого моста», но считал их вместе с тобой. Ведущий кивает и отвлекается еще на несколько вопросов для других, потом объявляет третье задание для Хосока. — Сделай действие, которое покажет, что ты готов потерять ради правды. Ему предлагают совершить жест, который демонстрирует уязвимость. Хосок некоторое время смотрит на Джексона в упор, выбирает мысленно вариант, который сделает игру личной, а не просто драматичной: подойти к человеку в маске и снять личную барьерность — положить ладонь на маску и сказать ту правду, которую не произносил в эфир, глядя только в глаза под щелями. Он переворачивает остатки виски, сглатывая жгучую жидкость, дающую мнимое чувство смелости. И снова смотрит на Джексона. Свет падает так, что контуры маски становятся почти монументальными. Толпа — как море, серое, неразборчиво шумящее, не важное. Он поднимается с диванчика, подходит вплотную и говорит так, чтобы на камеру записались его слова: — Я пришёл на вечеринку чтобы показать тебе, чего я добился, каким смог стать. И возможно даже после исчезнуть, чтобы ты не смог меня отыскать. Но теперь мне необходимо понять, почему ты продолжаешь всё это делать. И если бы ты боялся потерять лицо сейчас… Нет, маска это очередная игра, чтобы заставить меня говорить от чистого сердца. Действие: я признаю свои чувства к тебе. Не снимай маску здесь, перед камерой, уйдём вместе и снимем её там, где никого не будет. Маска молчит, и в этом молчании зрители начинают шёпотом обсуждать: согласится ли хозяин? Голос под маской остается холодно‑сдержанным: — Я не сниму её здесь. Это — не спектакль. Пойдем. Там без камер. Там — по‑настоящему, — предлагает взяться за его ладонь. Правило принято. Хосок берет его за руку, следуя за парнем и оставляя присутствующих обсуждать, кто победил. Испытание пройдено: он показал уязвимость, отдал часть контроля и открыл свою самую болезненную правду. Хозяин остался в маске, но, как ни странно, это ещё сильнее делает обещание неизбежным. Дверь закрывается, и первое, что делает Джексон — берёт маску и медленно снимает её, не отводя взгляд от Хосока. Лицо под маской — не карикатура, а человек с морщинками у глаз, с маленьким шрамом на верхней губе, с грустью, которая кажется знакомой. Хосок будто узнаёт это лицо не по чертам, а по тому, как оно смотрит: так, как он видел его в дождливые ночи у «Седьмого моста». Он тоже снимает маску. Дверь захлопнулась — и первый порыв Хосока, как сдерживаемый пар, вырвался наружу. Он бросился к Джексону с обрывистой тирадой: — Что ты тут устроил, ты что, совесть совсем потерял? Камера? Вопросы на публику? С какого хера ты решил, что я буду говорить правду при них? — руки дрожали, слова резались, он толкнул Джексона дважды, не давая проговорить ни слова, как будто через крик пытался выдавить из себя всю злость. Джексон сначала стоял, как вкопанный, принимая удары слов и толчки. Его лицо оставалось спокойным, но глаза сжались — не от боли, а от напряжения. Когда Хосок в очередной раз бросился в наступление, Джексон ловко обхватил его за запястья, развернул так, что спина Хосока уперлась в холодную стену, и телом зажал его, не давая отступить. Между ними не осталось ни дюйма свободы. Сердце Хосока ловко вырвалось из груди — оно колотилось в ушах громче любых слов. Ему не дали кричать и дергаться; воздух в комнате стал густым от их дыхания. Джексон опустил лицо так, что их лбы почти соприкоснулись, и шепотом, странно спокойным, велел: — Замолчи. Слушай меня. — Я думаю, что ты — эгоистичный ублюдок, который использует людей ради собственного удовольствия, — выплюнул Хосок, не стесняясь в выражениях. Джексон приподнял бровь, словно его это удивило. — Серьезно? Ты всё еще об этом? Я думал, ты уже забыл. — Забыл? — Хосок дернулся, недостаточно сильно стараясь вырваться руки из хватки. Он мог, правда, это всё алкоголь. — Как ты можешь думать, что я забуду то, как ты портил мне жизнь? — Хосок почувствовал, как ярость накатывает на него волной. — Я потратил время на тебя, а ты просто выбросил меня на помойку. — Я не выбрасывал тебя, Хосок! — Джексон наклонился ближе, его глаза сверкали. — Я не могу просто взять и отказаться от тебя. — У нас не было ничего хорошего! — Хосок еще раз дернулся, безбожно слабея и выдавая свое состояние, его сердце колотилось в груди, а в паху от тесной одежды и давления сверху нагревалось с неумолимой скоростью. — Ты сломал меня! Я не собираюсь позволять тебе снова входить в мою жизнь. — И что ты собираешься делать? Убежать от этого? — Джексон качнулся, слегка стукая Хосока об стену и придавливая с большей силой своим телом, его голос стал более настойчивым. — Ты думаешь, что можешь просто игнорировать свои чувства? Хосок взглянул на него с ненавистью. — Ты не понимаешь! Я ненавижу тебя! — Ложь! — Джексон склонил голову, их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты ненавидишь меня за то, что я сделал, но внутри ты всё еще хочешь меня. Я вижу это в твоих глазах. Хосок ощутил, как его дыхание перехватило. Он хотел оттолкнуть Джексона, но вместо этого почувствовал притяжение, которое безуспешно заталкивалось куда подальше много лет подряд. — Не смей! Трогать! Меня! — прошипел он. — Почему бы и нет? — Джексон наклонился еще ближе, едва касаясь губ своими. — Мы оба знаем, что между нами есть что-то большее, чем ненависть. — Это ненависть! — Хосок закрыл глаза, пытаясь подавить бурю эмоций внутри себя, неосознанно чуть толкаясь вперед. — Тогда почему ты не мог там отвести взгляд? Узнал меня, наверняка, еще по приглашению. Почему твое сердце колотится быстрее, когда я рядом? А чл… В этот момент Хосок потерял контроль над собой. Он с силой толкнул Джексона от себя к противоположной стене и прижал его своим телом. — Ты довел меня до безумия! — крикнул он в лицо, вкладывая в слова последние крупицы здравомыслия. — Ты думаешь, что можешь просто прийти и снова всё разрушить? Джексон усмехнулся, его глаза блестели от вызова. — Может быть, я хочу разрушить тебя снова. Или наоборот… построить что-то новое. Хосок почувствовал, как его охватывает гнев и желание одновременно. Он не знал, что делать с этим чувством. — Мы оба знаем, что это плохая идея, — процедил он тихо, сквозь зубы. — Пожалуй, но это не остановит меня. — Джексон схватил Хосока за талию и притянул к себе так сильно, что их губы почти соприкоснулись. Хосок замер, его сердце забилось быстрее. Эти слова словно выстрел, пронзивший его до глубины души. Он не ожидал такого поворота, и в голове зашумело от эмоций. — Что ты имеешь в виду? — его голос дрожал от гнева и недоумения. — Я люблю тебя, Хосок, — он произнес это так, будто это было самым обычным делом на свете. — И да, я был с твоей сестрой, но не так, как ты думаешь. Мы не спали. Хосок почувствовал, как его охватывает ярость. Он хотел закричать на Джексона, чтобы тот убрался прочь из его жизни, чтобы прекратил эту игру, но вместо этого он лишь сжал кулаки, надавив ими на плечи мужчины. Ударить, надо было ударить! Но Хосоку хочется другого, и эта близость всё больше туманит рассудок. — Ты просто играешь со мной! — выплюнул он. — Я не играю, Хосок. Ты знаешь, что между нами всегда было что-то большее. Я не могу просто взять и забыть об этом. Я знаю, что ты злишься на меня, и это нормально. Но я не могу оставить всё это в прошлом. — Ты — мой враг! — Хосок произнес это с такой силой, что в комнате повисло молчание. — Возможно. Но даже враги могут испытывать чувства друг к другу. — Джексон склонил голову и провел носом по шее, от чего Хосок крупно задрожал. — Убери свои руки от меня! — Хосок попытался оттолкнуть Джексона от себя, но на деле лишь притянул за плечи, стараясь удержаться на ослабших в миг ногах. — Я не собираюсь уходить. Я пришёл за тобой. Хосок почувствовал, как его мир рушится вокруг. Все эти годы борьбы с собственными чувствами, с ненавистью к Джексону и одновременно с желанием быть ближе к нему, теперь вылились в хаос. — Ты не можешь просто так взять и прийти ко мне после всего, что было! — Могу. И сделаю это снова и снова, пока ты не поймёшь, что между нами есть что-то большее, чем ненависть. Хосок не знал, что ответить. Он был разорван между желанием оттолкнуть Джексона и тем, чтобы притянуть его к себе. Но вместо этого он просто молчал. — Я не собираюсь уходить, пока не получу ответ. Ты всё ещё хочешь меня? Или предпочитаешь оставаться в тени своего прошлого? Хосок посмотрел в глаза Джексона и увидел там искренность и решимость. — Я… я не знаю. — Тогда давай разберёмся вместе. В этот момент все вокруг исчезло. Весь шум вечеринки стал далеким фоном еще в момент, как они закрыли за собой дверь. Хосок сначала судорожно дышал, глаза горели, горло ловило слова, но невозможность выплеснуть ярость привела к обратному: из напряжения вытекла усталость. Он смотрел в глаза Джексона и, вопреки всей злости, увидел там не триумф или насмешку, а решимость. Это смешало чувства — боль, обида и крошечное, почти запретное облегчение. — Я делал это специально, — наконец сказал он тихо. — Я провоцировал тебя. Искал причину, чтобы прорвать этот барьер между нами. Любую — и большую, и маленькую. Мне было важно, чтобы это был не просто разговор. Чтобы ты пришёл не потому что я позвал, а потому что не мог иначе. Даже если бы ты ударил меня — я бы принял. Лучше так, чем без тебя. Хосок вскинул голову, глаза мигом загорелись. Он сдавался медленно: сначала пальцы, крепко стиснутые в отчаянии, расслабились; потом веки опустились. Вместо очередного обвинения вышел шепот: — Ты… сумасшедший. Джексон улыбнулся без звука, и их лица снова сблизились. Хосок не отстранился. Он позволил тому, что не называлась любовью на бегу, стать настоящим: дал себе право опереться, позволил губам Джексона найти свои. Поцелуй был сначала осторожным, потом — требовательным. Ладони заскользили с талии вверх-вниз по телу, очерчивая фигуру, притягивая еще крепче к себе. Хосоку стало не хватать воздуха, он попытался отстраниться, но Джексон его не выпустил, развернул спиной к стене и приник с еще большим напором, слетая с катушек основательно. Хосок стонет хрипло, когда руки опускаются на пах, плотно прижимая, а разгоряченные губы впиваются в открытый участок шеи, слишком чувствительное место. На ощупь он тянет с Джексона его пиджак, оставляя в футболке, и снова отвечает на поцелуи, не намереваясь останавливаться ближайшее никогда. Как же они скучали друг по другу. — Для меня наряжался? — напоследок облизав губы Хосока, Джексон чуть отстраняется, осматривая его с головы до ног масленым взглядом. Слишком долгая пауза, как раз чтобы немного прийти в себя и вспомнить, как надо отвечать на такие подколы. — Слишком много чести, — закатывает глаза, так и оставляя их закрытыми, Хосок надеется хотя бы отдышаться. Запыхавшийся он со стороны выглядит еще более желанно, и Джексон не может больше слушать эти защитные речи. — Так значит… — хмыкнув, дергает Хосока за бок, разворачивая и прижимая к стене лицом, тянется раздеть, но замечает на молнии сзади собачку и со стоном выдыхает на ухо, наваливаясь всем телом: — Я тебя сейчас оттрахаю за такие штаны. Ахуевший, — шлепок по коже брюк не так четко ощущается кожей, но Хосок его слышит и не сдерживает шумного выдоха. — Нравится? Я привез их с последнего показа, берег для подходящего мероприятия. — Ты не знал, что здесь буду я. — Кто сказал, что они для тебя? Ащщ, — в плечо тут же получает жгучий укус, больно, но Хосок улыбается. — Мой, — рычит Джексон, расстегивая молнию, тут же оголяя смуглые подтянутые половинки. — Ты блядь… — едва различимый смешок злит еще сильнее, за что Хосока прижимают обратно к стене, не спустив до конца брюки, а рот затыкают пальцами сразу до костяшек. — Упрись в стену ладонями и не трогай ничего больше, — пальцы исчезают изо рта, чтобы в следующий момент оказаться между половинок задницы, надавливая и проникая внутрь. Хосок может и хотел бы сделать это по-другому, но небольшая доза алкоголя, поднятые гневом нервы и дикое возбуждение сделали из него мягкую текущую суку. Да, именно ею он себя ощущает, когда прогибается послушно, изо рта вместе со стонами неконтролируемо стекает слюна, а член в оставленных не снятыми джоках уже ощутимо холодит мокрая ткань. И он принимает в себя всё, что предлагает Джексон, сначала пальцы, потом его член, надсадно стонет, когда его тянут на себя за корсет, как за ошейник. Чувств и ощущений слишком много, и одного, и другого не хватает больше чем на пять минут. Хосок с ума сходит, зажатый между разгоряченным всецело обожаемым человеком и холодной стеной подсобки самолета. Джексон задыхается от тесноты и жара внутри и того, как умопомрачительно знакомо пахнет от Хосока. Он держит его за пояс, упирается в сомкнутые над головой у стены кисти рук, что-то неразборчиво шепчет на ухо, разгоняясь бедрами до идеально быстрых и сильных толчков. — Знаю, ты готов кончить, — хрипит на ухо, когда уже сам на грани и чувствует участившиеся спазмы изнутри. — Ждёшь разрешения? — усмехается, входя как можно грубее и глубже, заставляя Хосока задохнуться стоном и кончить, чем доводится до края и сам. Да, чёрт, без смазки и резинки трахнуть любовь всей своей жизни — очень поэтично. Джексон на седьмом небе от счастья, как и приходящий в себя расслабленный парень в его руках. *** Приводя себя в порядок, они обмениваются лишь улыбками, выходят в салон к другим гостям вечеринки, не за ручки, но Хос берет еще бокал виски и усаживается Джексону на колени. И даже веселые улюлюканья их ничуть не смущают. Как и забывается то, что еще недавно Джексон был для всех инкогнито в маске. Все присутствующие уже довольно пьяны, расслаблены да и были предупреждены о конфиденциальности официально. — Удобненько? — подкалывает его Джексон, по-хозяйски укладывая ладонь на бедро парня. — Еще раз увижу тебя с какой-нибудь сукой, прям при ней сяду тебе на лицо. — А прошлый раз по лицу бил. — Должна же быть от тебя польза, а не боль в руке. — Что ж, готов доставить тебя до Гонконга не только ради знакомства с родителями. — Что? С ума сошел? В смысле с родителями?! P.S.: Съёмка не велась.