Я в Ниндзяго: Сыны Гармадона

POV Кейси. Воздух в баре «Морская Ночь» был густым, как кисель, — пропитанный запахом жареной лапши, сладкого лимонада, пота и какой-то особенной, тёплой атмосферой настоящего праздника. Мы праздновали победу. Громко, шумно, от души. Джей, взгромоздившись на высокий табурет, самозабвенно наяривал на старой, потрёпанной гитаре Дарета что-то невообразимое, смесь рок-н-ролла и народных нииндзягских мотивов. Кай и Коул, сидя напротив друг друга, с азартом спорили, размахивая палочками для еды, чьё сальто в финальной битве было зрелищнее и техничнее. Ния закатывала глаза, но улыбалась, подливая всем лимонад. Даже Зейн, обычно сдержанный и бесстрастный, позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, наблюдая за этой тёплой, живой суетой. Мы сидели с Ллойдом за столиком в углу, его рука была тёплой и надёжной в моей. Я позволила себе эту маленькую передышку, этот крошечный островок нормальности, этого глотка простого человеческого счастья. Они заслужили его. Все они. Зло было за решёткой. Маски Они — под надёжной, семиуровневой охраной в секретном хранилище. Город вздохнул спокойно. Пусть они, мои друзья, моя семья, почувствуют этот вкус победы. Пусть их сердца, истерзанные тревогой и боем, хоть на несколько часов отдохнут от постоянной, давящей тяжести. Я знала, что это ненадолго. Знала, что впереди нас ждут новые испытания. Моя вселенская интуиция, та самая, что редко ошибалась, тихо, но настойчиво зудела где-то на периферии сознания. Но несколько часов простой, шумной, искренней радости могли стать для них лучшим лекарством. Лучше любых бальзамов и заклинаний. Именно в этот момент, в разгар очередного музыкального соло Джея, старый телевизор за стойкой бара, который Дарет обычно использовал только для трансляции скачек, вдруг замигал, затрещал помехами, и изображение на нём сменилось. Передачу прервали. На экране появилось бледное, взволнованное лицо ведущей экстренных новостей. Её голос дрожал, срывался, но слова, которые она произносила, врезались в мозг раскалёнными иглами. — …мы прерываем нашу программу для экстренного сообщения! Только что произошёл дерзкий, немыслимый побег из секретного подземного комплекса максимального уровня безопасности, где содержались задержанные члены культа «Сыны Гармадона»! По предварительным данным, все охранники на объекте нейтрализованы, системы безопасности полностью выведены из строя! Очевидцы, находящиеся в районе побега, сообщают о появлении таинственной фигуры в чёрном плаще, обладающей нечеловеческой, чудовищной силой! Повторяем: совершён побег! Музыка затихла мгновенно, оборвавшись на полуслове. Джей замер с аккордом, зависшим в воздухе, его пальцы так и застыли на струнах. Все взгляды в баре — десятки глаз — приковало к маленькому, дребезжащему экрану. На нём, сквозь помехи, показали размытые, дерганые кадры с камер наблюдения. Тёмный, развевающийся плащ. Вспышки багровой, пульсирующей энергии. Падающие, как подкошенные, тела охранников в бронежилетах. А затем — знакомый, искажённый ненавистью, но всё ещё узнаваемый профиль Харуми, покорно следующей за этой тёмной тенью, как привязанная. Сердце ухнуло вниз и разбилось. А потом камера, словно по чьей-то злой воле, крупным планом выхватила момент, когда таинственная фигура на секунду обернулась. Под капюшоном мелькнуло лицо. Лицо, которое мы знали слишком хорошо. Которое было вписано в историю Ниндзяго кровавыми буквами. Лорд Гармадон. Но это был не тот Гармадон, которого мы когда-то знали. Не тот, кого Ллойд всё ещё любил, несмотря ни на что. Его черты были словно высечены из чёрного, безжизненного камня. Кожа — серая, потрескавшаяся, как старая земля. Глаза горели алым, пульсирующим огнём, в котором не было и тени разума, человечности, сомнения. Только чистая, абсолютная, всепоглощающая жажда разрушения. Тишина в баре стала абсолютной. Оглушительной. Звенящей. Такой, что заложило уши. Ллойд медленно, словно во сне, поднялся из-за стола. Его лицо было белым, как мел, на котором проступили все веснушки. Глаза расширились, зрачки сузились до точек. — Нет… — выдохнул он одними губами, и в этом одном-единственном слове, вырвавшемся из самой глубины души, был весь его ужас, вся его боль, все его сломанные, растоптанные надежды на то, что отец когда-нибудь вернётся. — Отец… Никто не мог произнести ни слова. Даже Кай, обычно такой громкий и несдержанный на эмоции, смотрел на экран с немым, всепоглощающим потрясением, открыв рот. Верить в то, что они видели, было невозможно, но доказательство — вот оно, перед ними, на этом проклятом экране. — Это… это шутка? — попытался выдохнуть Джей, но его голос сорвался, превратившись в жалкий писк. — Скажите, что это дурацкая шутка… — Никаких шуток! — рявкнул Ллойд, и его голос, преодолев боль, снова обрёл ту самую стальную, ледяную твёрдость лидера, которая была нужна сейчас больше всего. — Всем на ноги! Живо! Полицейский участок! Бегом! Мы все, как по команде, ринулись к выходу, сметая стулья и оставляя недопитый лимонад. У входа нас встретила Мисако, мать Ллойда. Она прижимала к груди спящего малыша Ву, завёрнутого в тёплое одеяльце, и в её глазах, обращённых к сыну, плескалась такая материнская тревога, такая боль, что у меня сердце разрывалось. — Ллойд… — начала она, но он уже всё понял. — Я знаю, мама, — мягко, но твёрдо остановил он её. — Ты не можешь идти с нами. Он… малыш слишком уязвим. Отведи его в секретную квартиру Дарета, ту, что над баром. Там безопаснее всего. Я знаю, ты справишься. Мисако молча кивнула, прижала ребёнка крепче и исчезла в темноте, растворившись, как тень. Мы ворвались в полицейский участок, и картина, открывшаяся нам, была хуже любого кошмара. Там царил абсолютный, всепоглощающий хаос. Комиссар метался между мониторами, как загнанный зверь, его лицо было залито потом, глаза безумно вращались. Он пытался одновременно говорить в рацию, кричать в телефон и отдавать приказы подчинённым, которые метались в панике. — Гармадон! — кричал он в рацию, и его голос срывался на отчаянный, бесполезный фальцет. — Ты должен остановиться! Слышишь?! Мы можем договориться! Прекрати! Всё можно решить миром! В ответ из динамика донёсся лишь низкий, вибрирующий, абсолютно безэмоциональный гул. Звук, больше похожий на рычание дикого, первобытного зверя, чем на человеческую речь. А затем — оглушительные звуки разрушения, взрывы, крики, лязг металла, и тишина. Комиссар с силой отшвырнул рацию, и она с мерзким треском разбилась о стену, рассыпавшись на куски. Он медленно, как сомнамбула, обернулся к нам. И в его глазах, широко распахнутых, мы увидели не просто страх, не просто ужас, а полное, леденящее душу, абсолютное осознание. — Это не он, — прошептал он, и его голос звучал глухо, как из могилы. — Не тот… человек, которого мы знали. Он ничего не слышит. Не понимает. Не реагирует. Это… не человек. Это существо. Существо чистого, беспримесного, абсолютного зла. У него нет ни разума, ни жалости, ни цели, кроме одной — уничтожать. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как каменные глыбы. Как приговор, от которого нет спасения. Ллойд стоял, вцепившись в стойку так, что побелели костяшки. Я видела, как в его глазах, в самой их глубине, борются две силы: боль любящего сына, теряющего отца окончательно и бесповоротно, и стальной долг защитника, готового сражаться с любым врагом, даже если этот враг — его собственная кровь. Моё обещание, данное ему всего несколько часов назад — заставить Гармадона вспомнить, достучаться до него, вернуть ему искру человечности — теперь, глядя на эти кадры, на это каменное, лишённое души лицо, казалось не просто трудной, почти невыполнимой задачей. Оно казалось насмешкой. Но отступать было некуда. Мы зашли слишком далеко. Война, о которой я предупреждала, о которой шептала моя интуиция, началась. И наш самый страшный, самый опасный враг был тем, кого Ллойд любил больше всего на свете. Я сжала его руку, чувствуя, как дрожат его пальцы. Но в его глазах, когда он посмотрел на меня, не было отчаяния. Только сталь. И решимость. Мы справимся. Мы должны. *** На борту «Дара Судьбы», который на этот раз был тщательно замаскирован под старую, проржавевшую, никому не нужную баржу, затерянную среди таких же ржавых собратьев в промышленной гавани, царила гнетущая, тяжёлая атмосфера. Воздух, казалось, можно было резать ножом. Мы сидели тесным кругом вокруг голографической карты Ниндзяго, на которой алым, пульсирующим маркером уже была отмечена предполагаемая новая база Гармадона — заброшенная, пользующаяся дурной славой тюрьма «Криптариум». Место, откуда никто никогда не возвращался. — Я должен встретиться с ним один, — произнёс Ллойд. Его голос звучал тихо, но в этой тишине он казался оглушительным. В нём не было сомнений, только непоколебимая, какая-то обречённая решимость. Он смотрел на красную метку на карте, но взгляд его был обращён внутрь себя, туда, где, как он надеялся, всё ещё теплилась память об отце. — В прошлый раз, когда мы столкнулись лицом к лицу… мне удалось достучаться до него. Во мне течёт его кровь. Я — часть его. И он — часть меня. Я должен попробовать снова. Это единственный шанс. — Ллойд, нет! — тут же запротестовал Кай, вскакивая с места. В его глазах горел огонь отчаяния. — Ты видел те кадры! Ты видел, во что он превратился! Это не твой отец! Это… это машина для убийств, ходячее орудие разрушения! Он просто разорвёт тебя на части, даже не задумавшись! — Мы должны атаковать вместе, — мрачно добавил Коул, хмуря густые брови и сжимая кулаки. — Только так у нас есть шанс. Слаженно, как единый механизм. Подобраться с разных сторон, зажать его в клещи, не дать опомниться. Один ты, Ллойд, — это чистое самоубийство. Ты идёшь на верную смерть. — Он прав, парень, — поддержал Джей, и в его голосе не было ни следа привычной шутливости. Он был серьёзен, как никогда. — Мы — твоя команда. Твоя семья. Мы не дадим тебе сделать это в одиночку. Что бы ни случилось, мы вместе. Забыл, чему нас учили? Ллойд слушал их, кивал, но по его плотно сжатым губам и отсутствующему, устремлённому куда-то вглубь себя взгляду было ясно — он уже принял решение. Бесповоротное. Окончательное. Он просто ждал подходящего момента, чтобы привести его в исполнение. И этот момент представился. Ния, которая всё это время молча колдовала над системами корабля, вдруг подняла голову, и на её лице отразилось искреннее недоумение. — Странно… — протянула она, вглядываясь в мерцающие показатели. — Навигация и система дальней связи. Они вроде как… в спящем режиме. Как будто кто-то их намеренно отключил. Аккуратно, без лишнего шума. — П.И.В.В.Ж., вероятно, проводит плановую перекалибровку после полученных повреждений, — с невозмутимым, почти скучающим видом ответил Ллойд, поднимаясь. — Я сам проверю. Пойдём со мной, Ния, покажешь, что именно вызывает вопросы. Он взял её под руку и уверенно повёл к главному серверному отсеку, откуда осуществлялось управление всеми системами корабля. Мы остались ждать, перебрасываясь тревожными, ничего не значащими взглядами. Каждая секунда тянулась бесконечно долго. Прошло несколько минут. А затем по всему кораблю раздался отчётливый, зловещий щелчок. Щелчок массивных магнитных замков, блокирующих все двери одновременно. — Что за?! — Джей бросился к ближайшей двери и изо всех сил дёрнул ручку. Дверь даже не шелохнулась. — Эй! Ллойд! Что происходит, чёрт возьми?! Голос Ллойда прозвучал из динамиков системы оповещения. Он был спокойным, твёрдым, но в нём явственно слышалась с трудом сдерживаемая боль. — Простите меня, ребята, — сказал он. — Правда, простите. Но я не могу рисковать вами. Не в этот раз. Это моя битва. Мой отец. Моя кровь. Я должен сделать это один. Замки откроются ровно через час. К тому времени… к тому времени всё будет кончено. Так или иначе. — ЛЛОЙД, НЕТ! — закричала Ния, и её голос тоже донёсся из динамиков — она была заперта в другом, соседнем отсеке. — Вернись, идиот! Ты слышишь?! Это ловушка! Они тебя убьют! Но мы уже услышали, как с шипением открывается внешний шлюз, а затем — удаляющийся рёв мотоцикла, растворяющийся в ночной темноте. Кто-то из ребят в отчаянии заколотил кулаками по двери. Кто-то выкрикивал проклятия. Но я не стала ни кричать, ни биться в истерике. Я просто закрыла глаза на одну долгую секунду, позволяя своей вселенской сущности, той самой глубинной части меня, что связана с потоками реальности, нащупать его ускользающее присутствие, запечатлеть его след. Затем я подошла к запертой двери и спокойно положила на неё ладонь. Под моими пальцами холодный металл вдруг стал тёплым, затем горячим, почти обжигающим. Он начал менять свою структуру, становясь мягким, податливым, как разогретый воск. А потом, без единого звука, беззвучно растворился, испарился, оставив после себя лишь идеально ровный, гладкий проём. Я вышла в коридор и встретилась взглядом с остальными, которые как раз выбирались из своих ловушек — Зейн, не теряя времени даром, уже взломал панель управления в своём отсеке и открыл двери для всех. Наши взгляды встретились. В их глазах был вопрос. В моих — ответ. — Он поехал к Криптариуму, — сказала я, не спрашивая, а констатируя факт. Я чувствовала это. — Мы летим за ним! — тут же скомандовал Кай, разворачиваясь к пульту управления. — Поднимаем «Дар» в воздух и… — Подождите. — Я подняла руку, останавливая его. — Вы должны остаться здесь. Приготовить корабль к настоящей битве. Привести все системы в полную боевую готовность. Проверить оружие, щиты, запасы энергии. Это понадобится. А я… — я уже бежала к выходу на палубу, — я отправлюсь за ним. — Ты одна?! — крикнул Коул мне в спину. — Против целой армии и обезумевшего Гармадона?! Я обернулась на бегу, и на моих губах мелькнула тень улыбки. — Не совсем, — только и успела сказать я, и, выбежав на палубу, без колебаний прыгнула вниз, в тёмную, холодную воду гавани. Ещё в воздухе, в долю секунды свободного падения, я коснулась пальцами запястья. Там, под кожей, едва заметно мерцала крошечная, похожая на звезду родинка — древний символ моего королевства, печать моей крови. Я закрыла глаза и послала тихий, но невероятно чёткий, ясный мысленный призыв в пустоту между мирами, в то измерение, где ждали. — «Мои верные стражи, — прошептала я мысленно. — Ваша принцесса зовёт вас. Будьте наготове. Мне может потребоваться ваше появление в этом мире. Будьте готовы к бою. Ждите моего сигнала». Я не знала, долетит ли этот зов, не заглушат ли его помехи между реальностями. Но через мгновение я почувствовала ответный, слабый, но отчётливый трепет где-то в самой глубине души. Знак. Меня услышали. Внизу, у самого причала, был припрятан мотоцикл, который я держала на самый крайний случай. Я приземлилась на него, даже не коснувшись воды, рванула зажигание и, взревев двигателем, сорвалась с места, влетая в узкие, тёмные улочки портового района. Ветер бил в лицо, слёзы наворачивались на глаза, но я не сбавляла скорости. Я мчалась вслед за ним, вслед за Ллойдом, растворяясь в ночи. Он хотел быть героем-одиночкой. Он хотел взвалить всю тяжесть, всю боль на свои плечи, не желая подвергать опасности тех, кого любил. Но он забыл одну простую, но важную вещь. Он больше не один. И у него есть принцесса вселенной, которая не намерена позволить ему проиграть эту битву. Ни за что. *** Я остановилась в густой, непроглядной тени у самого входа в мрачное, наводящее ужас здание «Криптариума», позволяя Ллойду сделать первые, самые трудные шаги в одиночку. Моё сердце бешено колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу, но разум, как всегда в минуты опасности, был холоден, ясен и предельно сконцентрирован. Я спряталась за массивными каменными обломками, когда-то бывшими частью колонн, и наблюдала. Ллойд вошёл в главный зал, и его фигура, освещённая тусклым, болезненным светом, просачивающимся сквозь разбитые окна, казалась такой хрупкой, такой беззащитной на фоне мрачных готических арок и давящей, многолетней тьмы этого места. — Отец! — крикнул он. Его голос, полный такой боли, такой отчаянной надежды, что у меня сердце разрывалось, эхом разнёсся по огромному каменному склепу, заметался под сводами и затих, поглощённый тишиной. На мгновение всё замерло. А затем из самой густой, непроглядной тьмы в центре зала начала проявляться фигура. Лорд Гармадон. Но это был не тот Гармадон, которого мы когда-то знали. Он стал больше, монументальнее, словно выточенный из цельной глыбы чёрного гранита. От него исходила волна абсолютного, леденящего душу холода, который, казалось, проникал в самые кости. Его глаза, горящие алым, пульсирующим огнём, остановились на Ллойде, и в них не мелькнуло ни единой искры узнавания, ни проблеска былой любви. Только голод. Только жажда уничтожения. — Сын… и предатель, — прозвучал низкий, искажённый, чудовищный голос, больше не принадлежавший человеку. В нём слышался скрежет металла и вой ветра в руинах. — Посмотри на себя! — крикнул Ллойд, делая шаг вперёд. Его голос дрогнул, но он не отступил. — Посмотри на меня! Вспомни! Ты же помнишь! Ты же мой отец! Ты учил меня! Ты защищал меня! Вспомни! В ответ Гармадон лишь издал глухой, звериный рык, от которого задрожали стены, и, не колеблясь ни секунды, атаковал. Началась дуэль. Страшная, неравная, полная отчаяния. Ллойд отбивался, вкладывая в каждый удар все свои навыки, всё своё мастерство. Но он не дрался, чтобы победить или убить. Он пытался достучаться. Пытался говорить, взывать к тому, кого уже не было. И за это он платил своей кровью. Каждый ответный удар Гармадона был сокрушительным, чудовищным. Ллойда отбрасывало к стенам, он снова поднимался, и снова летел вперёд, не в силах остановиться. Я видела, как силы покидают его, как с каждым мгновением тает надежда. И тогда я поняла, что пора. — «Теперь», — мысленно, тонкой, как паутинка, нитью, послала я ему прямо в сознание. Мой голос прозвучал у него в голове чётко и ясно, как приказ. — «Сила ему не нужна. Ты пытаешься победить тьму её же оружием. Это бесполезно. Используй «Удар Безмолвного Кулака». Помнишь, чему учил тебя отец? Разрушь не тело, а связь. Ту нить, что питает его тьму изнутри, а не снаружи». Ллойд на мгновение замер, получив мой импульс, и в его глазах мелькнуло понимание. В последнюю секунду, когда сокрушительный кулак Гармадона уже летел ему в лицо, он изменил стойку. Вместо того чтобы встретить удар силой, блокируя его, он пропустил его, проскользнул под рукой отца неуловимым, текучим движением и нанёс один-единственный, быстрый, почти невесомый удар кончиками пальцев в центр груди Гармадона. Туда, где когда-то билось сердце, и где сейчас пульсировал сгусток чистой, тёмной энергии. Гармадон не отлетел, не закричал. Он замер. Странный, болезненный спазм исказил его каменные черты. Тёмная аура, окутывавшая его, дрогнула, заколебалась, стала менее плотной, менее агрессивной. И в его глазах, всего на одно мгновение, мелькнуло нечто человеческое. Не узнавание, нет. Растерянность. Смятение. Словно он на секунду проснулся и не понял, где находится. Это был мой шанс. Единственный. Я вышла из укрытия, не скрываясь больше. Я подняла руки, и древняя сила хлынула из меня. Но я не произносила слов вслух — я пела их. Пела на языке звёзд, на языке творения, на языке моего погибшего и возрождённого королевства. Энергия вселенной хлынула из меня мощным, но не разрушительным потоком. Это был не удар. Это был проводник. Ключ. Она обвила меня и Гармадона неразрывным коконом чистого, сияющего света. Мир вокруг нас поплыл, исказился, задрожал и распался на миллионы мельчайших осколков. Мы оказались не «где-то». Мы оказались внутри. Внутри него. В бескрайнем, пульсирующем, чудовищном пространстве, которым стало подсознание Тёмного Лорда. Здесь не было ни стен, ни пола, ни неба. Только бесконечная, бушующая тьма, пронизанная багровыми всполохами боли, ненависти, предательства и потерь. Здесь кричали голоса всех, кого он убил. Здесь витала память о каждом совершённом зле. Это было сердце тьмы. — Где мы? — Его голос, теперь собственный, человеческий, полный смятения, прозвучал рядом. Я обернулась и увидела его — не монстра, не каменное изваяние, а человека. Гармадона. Усталого, раздавленного, потерянного, но человека. — В тебе, — ответила я, и мой голос здесь, в этом аду, звучал как чистый, спасительный свет. — В самом центре твоей тьмы. Я покажу тебе то, что ты забыл. То, что эта тень пыталась стереть. Я протянула руку, и из бушующего мрака, подчиняясь моей воле, начали всплывать образы. Нежные: молодая Мисако, улыбающаяся ему на закате, её волосы развеваются на ветру. Смешные: маленький Ллойд, смешно надувающий щёки, пытающийся повторить его боевую стойку и с грохотом падающий на траву. Героические: он, сражающийся плечом к плечу с братом, мастером Ву, защищая стены монастыря от полчищ врагов. Трагические: его добровольная жертва, момент, когда он шагнул во тьму, чтобы спасти сына, чтобы спасти всех. Его лицо, искажённое болью, но полное любви. — Нет… — прошептал Гармадон, отшатываясь от образов, как от огня. — Хватит… остановись… я не хочу… — Смотри! — приказала я, и моя воля, подкреплённая силой вселенной, была непоколебима. — Это ты, Гармадон! Настоящий ты! Учитель! Муж! Отец! Герой! Эта тьма, что пожирает тебя, — не ты! Это рана! Чудовищная, глубокая, страшная рана, которую нанесли тебе! Но её можно исцелить! Не убить, не выжечь — исцелить! Я сконцентрировалась и направила всю свою силу, всю свою сущность в самую глубину этого тёмного океана. И там, в самом сердце мрака, в самой его сердцевине, я увидела это. Крошечная, почти незаметная, но невероятно упрямая искра. Золотистая, тёплая, живая. Искра любви. Любви к сыну. К Ллойду. Она мерцала, боролась, отказывалась гаснуть, несмотря на то, что её пытались затоптать все силы ада. Я бережно, как величайшую драгоценность, коснулась её своей энергией. И она вспыхнула. Золотистый свет, тёплый и живительный, начал разрастаться, поглощая окружающую тьму, как рассвет поглощает ночь. Он пожирал ненависть, боль, отчаяние, заполняя пустоту собой. Я видела, как лицо Гармадона меняется. Тьма отступала от него, таяла, оставляя после себя чистоту. Я вывела нас обратно. В реальном мире мы снова стояли в огромном, холодном зале тюрьмы. Ллойд, окровавленный, измученный, едва державшийся на ногах, смотрел на отца, затаив дыхание. И произошло чудо. Чёрная, каменная броня Гармадона начала трескаться. Медленно, со странным, стеклянным звоном, от неё отслаивались огромные куски, падая на пол и рассыпаясь в прах. Из-под этой чудовищной скорлупы проступал свет. Не ослепительный, не агрессивный. А мягкий, тёплый, родной. Когда последний осколок тьмы упал, на месте Лорда Гармадона стоял просто Гармадон. В простых, изодранных одеждах, осунувшийся, постаревший, с мудрыми, глубокими глазами, полными осознания, боли и бесконечной, всепоглощающей печали за всё, что он натворил. — Сын мой… — прошептал он, и голос его, наконец-то человеческий, дрожал. Ллойд, не в силах вымолвить ни слова, не в силах сдержать слёз, бросился к нему, и они сжали друг друга в объятиях, которых не было много лет. Объятиях, которые, казалось, исцеляли раны обоих. Я смотрела на них, и по моим щекам текли слёзы счастья. Но битва ещё не была окончена до конца. В городе оставались разрозненные группы «Сыновья Гармадона», готовые продолжать борьбу. Я вышла на разрушенный балкон тюрьмы, подняла руку к багровеющему небу и произнесла призывный клич моего королевства. Громкий, чистый, звенящий, как колокол. Воздух над тюрьмой задрожал, исказился, и в сияющих, ослепительных порталах из ниоткуда, из иного измерения, появилась они. Моя стража. Воины в величественных доспехах, выкованных из сплавленного звездного света, с оружием, высеченным из самого ядра мёртвых планет. Они были прекрасны и ужасны одновременно. Их генерал, высокий, как башня, с лицом, вырезанным из тёмного мрамора, склонил передо мной голову. — Ваше Высочество, — произнёс он, и его голос звучал как раскат грома. — Ваш приказ? — Генерал, — сказала я, чувствуя, как сила моего народа наполняет меня. — Очистите город Ниндзяго от остатков культа «Сыны Гармадона». Без лишнего шума, без жертв среди мирных жителей. Задержите всех причастных и доставьте их для законного суда. Это приказ вашей принцессы. Генерал выпрямился, и на его суровом лице мелькнуло подобие улыбки. — Мы уже начали действовать, Ваше Высочество, по вашему предварительному предупреждению. Наши патрули провели точечные задержания по всему городу. Более восьмидесяти процентов главарей и рядовых членов культа уже взяты под стражу. Остальные окружены и будут обезврежены в течение ближайшего часа. Город будет чист. Облегчение и гордость за свой народ тёплой волной накатили на меня. Всё кончено. По-настоящему. Я вернулась в зал, где Гаармадон, обнимая Ллойда, смотрел на меня. В его глазах не было удивления, не было страха перед моей силой. Только глубокая, бесконечная, древняя мудрость и безмерная благодарность. — Принцесса Вселенной, — сказал он, и его голос звучал торжественно. — Я слышал твой голос в самом сердце тьмы. Ты вернула меня. Вернула мне меня самого. Как я могу отблагодарить тебя за это? Я в неоплатном долгу перед тобой. Я подошла к ним, улыбнулась и покачала головой. — Живите, — просто сказала я. — Просто живите. Будьте счастливы со своим сыном, со своей семьёй. Любите его, защищайте его, будьте рядом. Этого более чем достаточно. Ллойд посмотрел на меня, и в его глазах, полных слёз, светилась такая любовь, такая благодарность, что у меня захватило дух. — Спасибо, Кейси, — прошептал он. — За всё. Я сжала его руку. — Всегда. И пока моя бесстрашная стража завершала зачистку города, а над израненным, но живым Ниндзяго вставало первое за многие дни по-настоящему мирное, чистое, золотистое утро, я знала твёрдо и окончательно. Моя миссия здесь, в этом мире, была выполнена. Я спасла не просто город. Я спасла семью. А это — самая большая, самая главная победа из всех возможных. *** Тяжёлый люк «Дара Судьбы» с гидравлическим шипением закрылся, отсекая прохладный, влажный воздух наступающего утра, смешанный с запахом гари и разрушений, и окончательно отделяя нас от остатков хаоса, царящего внизу. Внутри корабля на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Тишина, напряжённая до предела, звенящая от невысказанных слов, от миллиона вопросов, застывших на лицах. И эта тишина взорвалась в ту секунду, когда мы вошли на мостик, где нас ждали остальные. Мисако, стоявшая у иллюминатора и молившаяся всем богам, в которых верила, первой бросилась вперёд. Её взгляд, полный животного ужаса и надежды, метнулся от окровавленного, измученного, но невероятно счастливо улыбающегося Ллойда к высокой, молчаливой фигуре за его спиной. Она замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Её рука сама собой поднялась к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу крик, а в глазах, широко распахнутых, выступили слёзы. На этот раз — слёзы чистейшего, долгожданного счастья. — Гармадон… — выдохнула она, и это имя прозвучало не как проклятие, а как молитва, услышанная спустя вечность. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени коридора в свет ламп мостика. Его лицо, теперь полностью свободное от жуткой, каменной гримасы злобы, от чудовищной маски ненависти, светилось тихой, усталой, но такой искренней, такой настоящей радостью. — Мисако, — произнёс он, и в его голосе, наконец-то человеческом, тёплом, дрожали все те чувства, что он подавлял годами. — Ниндзя. — Его взгляд медленно, внимательно обвёл всех остальных, застывших в немом, неверящем изумлении. Кай, Джей, Коул, Ния, Зейн — они смотрели на него, не веря своим глазам. Того, кого они считали своим злейшим врагом, воплощением абсолютного зла, стоял перед ними и смотрел на них с любовью. — Я… — начал он, и его голос дрогнул. — Я не чувствовал себя так… ясно. Так… собой — уже много лет. Очень много лет. И я бесконечно, безмерно рад видеть вас всех. Живыми. Целыми. Вместе. Никто не знал, что сказать. Даже Джей, обычно не закрывающий рта, стоял с открытым ртом, хлопая глазами, и не мог выдавить из себя ни звука. Слишком много эмоций, слишком много потрясений для одного утра. Тишину, повисшую в воздухе, нарушили двое. Мисако и сам Гармадон. — Прости меня, — выдохнула Мисако, и слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули по её щекам градом. Она шагнула к нему, схватила за руки. — За то письмо… За все те годы молчания… За то, что не искала тебя, не верила, не ждала… Я так виновата перед тобой. — Нет, — мягко, но с непоколебимой твёрдостью прервал её Гармадон. Он осторожно, будто боясь разбить, коснулся её щеки, вытирая слезы. — Это я должен просить прощения. У тебя. У всех вас. — Он обвёл взглядом ниндзя. — Тяжесть моих поступков, моих чудовищных превращений, той тьмы, что я принёс в этот мир… она лежала не на вас. Это моя ноша. И только моя. Спасибо вам… спасибо, что верили. Хотя бы немного. Хотя бы иногда. Это спасло меня. В этот самый трогательный, самый важный момент, когда, казалось, само время замерло, маленький комочек в углу, уютно устроенный в импровизированной колыбельке из одеял, вдруг завозился, засопел и начал выбираться наружу. Малыш Ву. Проснувшись от звуков голосов, он, смешно переваливаясь на толстых ножках и держась за стены, неуверенно, но целенаправленно потопал через всю комнату. Его путь лежал прямо к незнакомому бородатому дяде, от которого исходило что-то тёплое и знакомое. Он подошёл вплотную к Гармадону, ухватился крошечными пальчиками за край его изодранной одежды, а затем, подняв свои большие, серьёзные, немигающие глаза, без тени страха, без капли сомнения уставился на него. А потом, сделав последнее усилие, он обнял его ногу, прижавшись пухлой, тёплой щекой к его колену. Этот простой, бесхитростный, невероятно трогательный детский жест растопил последние остатки льда в душе Гармадона. Тот, кто всего час назад был бездушной машиной разрушения, наклонился и с невероятной, почти священной нежностью подхватил малыша на руки, прижимая его к груди, к самому сердцу. Малыш Ву тут же залепетал что-то неразборчивое, но очень довольное, и тут же потянулся пухлыми пальчиками к его бороде, пытаясь ухватить и дёрнуть. Гармадон улыбнулся — впервые за долгие годы настоящей, светлой улыбкой, осветившей всё его лицо. Он посмотрел на малыша, и в его глазах блестели слёзы. — Брат, — прошептал он, и голос его, полный такой любви и боли, дрогнул. — Даже в таком виде… даже не помня себя… я рад видеть тебя. Приветствую тебя. Он поднял глаза и посмотрел на всех нас, собравшихся вокруг. И в его взгляде, обращённом к нам, была уже не скорбь, не отчаяние, а самая настоящая, живая, трепетная надежда. — Теперь… — сказал он тихо, но твёрдо, — теперь, когда тьма отпустила меня, осталось только одно. Вернуть ему его настоящий облик. Вернуть моего брата. И тогда… тогда, кажется, нашему счастью действительно не будет конца. Ллойд подошёл к отцу и брату и положил руки им на плечи, замыкая круг. — Мы сделаем это, — сказал он. — Вместе. Как одна семья. Мы стояли все вместе — семья, разорванная временем, предательствами, чёрной магией и миллионом несчастий. И наконец-то, наконец-то, спустя столько лет боли и разлуки, вновь собранная воедино. Под одной крышей. С одним сердцем на всех. «Дар Судьбы» мягко вздрогнул, набирая высоту, его двигатели взревели, унося нас прочь от дымящихся руин последней битвы, прочь от боли, прочь от прошлого. Мы летели навстречу новому дню. Самому светлому, самому долгожданному за все эти долгие, бесконечные годы. И я знала: всё будет хорошо.