Соня на Юсуповом катке

Суббота – единственный день, когда Соне разрешают не спать после программы «Время»: в школу назавтра не надо, а главное, по субботам после «Времени» идет «Ледниковый период». Это сейчас ее любимая передача, она даже просила коньки в подарок на Новый год. Правда, каток во дворе совсем маленький и вечно занят пацанами-хоккеистами, которые могут и клюшкой двинуть, если под ноги сунешься. И все равно хотелось коньков. Она бы научилась так же красиво кататься, со всякими вращениями и прыжками. На какой-нибудь застывшей луже научилась, луж у них хватает. И может быть, когда-нибудь нашла бы даже пару для поддержек и тодесов. «Время» шло. Как всегда показывали новости и политику – вещи, интересные только таким людям, как родители. От скуки Соня смотрела папины открытки с картинами, позабытые на подлокотнике дивана. Там ей попался портрет пацана… нет, пацаном его и не назовешь. Пацаны на катке галдят матюжным граем. А его аккуратный, какой-то кондитерский рот и слова вылепляет, наверно, другие, и самому ему другое слово надо. Но из мальчика он уже вырос. Парень – как-то простовато для такого красавца в костюмчике и с бульдогом. Юноша? Годится. Портрет юноши с прозрачными глазами и перламутровыми щеками, от которых Сонины щеки слегка припекло. На обороте открытки писали, что это работа Серова, а юношу зовут Ф.Ф. Юсупов, и он князь. Прям как в «Бедной Насте». И вдруг в программе «Время» в кои-то веки появилось интересное. Прозвучала эта самая фамилия с портрета, и Соня прислушалась. – Юсупов каток открывается на одну ночь для праздничного катанья! – объявила ведущая, похожая на чью-то маму. На том интересное кончилось. Праздничное катанье… На окне в отсветах гирлянды в морозных узорах загорались и гасли пленительные образы: сад, мерцающий дворец, ледяное озеро в росчерках коньков. Как славно было бы покататься! Да только нет у нее ни коньков, ни подходящей одежды. Не идти же в своем пухане а-ля беременный снеговик. И все-таки, когда папа тронул ее за плечо, согнав дрему, первым делом Соня спросила: – А Юсупов каток – он где? – Может, Юсуповский сад? Это в Питере, мы туда на пленэр ходили… Но Соня увела из-под него любимого конька студенческих воспоминаний: – Да не сад, а каток. – А катка такого нету. – Как нету? Только что по телеку сказали! Но папа не слышал. И мама тоже.                               – Тебе, наверно, приснилось, – улыбнулась она. Ага, поди, думали о своих новостях и прослушали.                                                                                                    – А знаешь, вроде каток там и правда был, только очень давно, – пробормотал папа. – Его закрыли после Революции. Значит, опять открыли. Хотя какая разница, если аж в Питере. И только сейчас Соня сообразила, что даже будь у нее коньки, ее бы никуда не отпустили ночью, когда властвуют безраздельно силы зла, то есть алкаши, наркоманы и чикатилы. Даже на дворовый каток, какой там Питер. Остается лишь подглядывать за чужим катанием через экран. После «Ледникового периода» как обычно отправили в постель. Елка стояла у нее, и Соня привыкла засыпать, плутая взглядом в иглах и рассматривая бабушкины стеклянные игрушки, что поблескивали от гирлянды. И порой находила там что-то новенькое, чего раньше не замечала. То Сердце Кондракара, то сову с письмом из Хогвартса, то Безликого. Вот и теперь нашла. Прелестные беленькие конечки. Они покачивались, будто их только что повесили, и хрупко позвякивали: «Сонька! Сонька!» Она подошла к пахучей елке. Конечки так и просились в ладонь. Непросто было их снимать, иголки все пальцы искололи. А когда сняла, они спрыгнули и наделись ей на ноги точно по размеру. Со скрипом приоткрылась дверь. В комнату вплыла мамина шуба, а мамы в ней не было. В любую другую ночь Соня метнулась бы под одеяло. Но этой ночью должно было произойти что-то важное и чудесное, а чудеса требуют отваги. Она сделала вид, что не боится, и позволила шубе накинуться на нее. В капюшоне пахло мамой, и шуба стала совсем не страшная. Только большеватая: полы по полу, рукава как у Пьеро. – Главное чтобы костюмчик сидел, – пропела Соня. Шуба усела как раз по ней, и была она теперь такой же хорошенькой, как тезка Соня Хени в «Тонком льду». Тут что-то стукнуло на балконе. Она отворила подмерзшую деревянную дверь. В студеной темноте выплясывали ее старые детские санки, обрастая резьбой, изгибаясь полозьями, мягкое сиденье проклюнулось и покрыло доски, и санки превратились в сказочный самоходный возок. Соня села в него, поблагодарила елку, и понесло ее над бессильными силами зла, над белыми крышами пятиэтажек, над степями, откуда горели ей вслед волчьи глаза, над городскими огнями, что жались друг к другу в этих степях, мимо сугробов звезд, в далекий-далекий Питер. Нет, Петербург – так, по-громкому, лучше называть этот город, который грохается на тебя как салют с неба, и кажется, что вот-вот подпалит тебе шапку. Петербург обрушился на Соню, будто у Деда Мороза мешок прохудился, и в дырку просыпались кукольные дома, и все прямо ей на голову, один другого краше. «Не удивительно, что папа его без конца поминает» – думала она, гоня в возке между машин, и махала удивленным водителям и прохожим, и кузнецу, что мимо пролетел верхом на черте, и Медному всаднику, который подрезал ее на перекрестке, и дядьке с топором, и троим гулякам, что вязали квартального к медведю, и на мосту какому-то мертвецу в виде чиновника, а тот чуть не сдернул с нее мамину шубу. И много еще разного народу повстречалось, ибо волшебный транспорт ездил как ушлый таксист, и в Юсуповский сад привез не сразу, но все-таки привез. О, как он был прекрасен в эту ночь! Врата стояли в звонком инее, у тропинок под снежною сенью крон звери изо льда переливались розовой голубизной в свеченье фонарей, воздух пощипывал за горло как газировка, рябь музыки зазывала вглубь. А там ледяной дом сверкал как гусевский графин, там с горок неслись и врезались в сугробы словно с разбегу в перину, там с елки срывали конфеты, орехи и яблоки, набирали в бокалы шампанское из фонтана, и грелись чаем в фарфоровых чашечках, и угощались пирожными и фруктами. На катке, наглаженном как паркет, скользили, кружили и бегали, водили ручейки и хороводы, флиртовали, подшучивали, смех витал в парах дыханий, коньки подпевали скрипкам, и порой кто-нибудь взмывал как смычок от струны и приземлялся под гром тарелок. Оркестр на морозе напомнил Соне «Титаник», а оттуда лег мостик к словам ведущей, что все это только на одну ночь. Стало грустно как в канун понедельника. Но разве грустить она сюда пришла? Нет, пора, наконец, на лед! Заиграли Русский танец из «Лебединого озера», и его егозливый зачин отозвался в необъезженных коньках под Соней. Те бесились, лезли друг на друга, ехали в шпагаты, задирались косолапой ласточкой, но вскоре она обуздала этих буцефалов, будто ее показывали в «Ледниковом периоде», где неделю тренировок нарезают в полторы минуты. И вот уже парила надо льдом навстречу ветерку, вращалась и невесомо прыгала. Ах, как хорошо! Даже лучше чем летать на санках. Среди катальщиков один, одетый по старинке, как боярин, с особой статью выступал и весь потягивался, млея, будто только проснулся. Он, видно, вздумал дать хорошенькую пляску в быстрой части, а пока разминался под пронзительные переливы скрипки. Лицо изломилось негой от полнокровного движенья, от самого себя, и радовались все, кто на него смотрел, а их уже собрался целый круг. Соня радовалась вдвое оттого, что в нем узнала юношу с портрета. А он и в жизни был хорош. А то папины заказчики через одного с пластической операцией красками. А шубу носил настоящую, не как у поддатого физрука на елке. И страшно эта шуба ему шла. И шапка как в «Иван Васильиче». В темной оторочке лицо так и светилось, как жемчужина в бархатной подушечке. А двигался как, загляденье! Вот бы с ним покататься! На школьной дискотеке струсила бы подойти к кому-то вроде него. Отошьет – засмеют потом. А тут одни незнакомцы и одна ночь, они больше не встретятся. И когда еще случится как сегодня? Такого упускать нельзя. Вдруг согласится? Может это и есть то важное и чудесное? Все, пошла. «Зассышь – спрашивай, где здесь туалет и отступай» – нашептывали как-то одноклассницы, когда одна из них собралась признаваться в любви. Но правда в том, что Соня даже этого не смогла бы: в уме не стало своих слов, вертелась одна «Сказка о царе Салтане» наизусть. Короче, она просто подкатилась, тормознула, обдав его ледовой крошкой, и вскинула руку. Поняла, что на зигу похоже, и чуть опустила. И пальцы расслабила, как училка музыки велела: «Вы же танцуете, а не мундиры о штыки рвете!» В лицо ему не смотрела, как не смотрят вниз над пропастью. Прочие лица кругом плыли, одни глаза горели как у степных волков. Он засмеялся, молвил: – Шарман! И взял Сонину руку в свою, холеную, будто только что из розовой воды, и даже поцеловал! Наконец-то происходило то, за чем она прежде лишь подглядывала через экран. Наконец-то ее вели в парной ласточке, выпускали в лихой прыжок и вновь ловили, чтобы вознести в поддержку, а в зените праздничной песни с минорным призвуком кружили в смертельной спирали тодеса, где жизнь трепещет на ребрышке конька и в этой неожиданно крепкой руке. И наконец оркестр ударил финал, и они замерли в красивой позе с заклоном, и с такой одышкой, будто взбежали на пятый этаж. Поклонясь под аплодисменты, они ушли к каким-то сиденьям, похожим на те, где ждут оценок. Но там их не оценивали, а потчевали Павловой с клубникой. Юноша оказался очень милым: не дразнился, не кидал за шиворот снег и не пах так, будто на месяц отключили вообще всю воду. Говорил ей «вы», что приятно удивило, детям ведь обычно тыкают. Тем более удивительно такое слышать от старшего ребенка, хотя бы и знатного. – А правда, что вы князь? – Правда. А здесь, – он поставил руку так, чтобы каток, и елка и ледяной дом поместились в ладони, – Мое княжество и мой дом. – Так это настоящий дом? – Конечно. У него даже архитекторы, целых двое: Еропкин и Крафт. Тут из дома прибежал бульдог с портрета, и князь напоил его шампанским. Тот спьяну пошел в казачка на задних лапках. Хозяин его потешался до задыханья, чего не сказать о Соне – ее от этого покоробило. – По-моему, совсем не смешно. – А по-моему, уморительно! – еле вымолвил он, умываясь снегом. – Вот именно, вы его уморите. – Уморит его красная звезда, пускай позабавится напоследок. – Какая красная звезда? С мокрого румяного лица выдохся смех, но тень улыбки еще не сошла, как остается в глазах отпечаток солнца, когда заходишь в тень. – Лишь одну ночь в году живет каток. А на заре всходит красная звезда, и все рушит. Я уже вижу ее острую вершину. – Уже? Разве ночь так быстро кончилась? – Веселые ночи короче. Он взглянул на нее своими прозрачными глазами. – Прошу вас, Софи, оставьте мне на память ваш конечек. Соня заплакала, сняла конек – он снова сделался игрушкой. И отдала ему. – Благодарю вас. Прощайте, Софи. И поднялась алая утренняя звезда, стеклянная, точь-в-точь макушка на елке у Сони. И каток лопнул кракелюром. И все затрещало, гостей размело прочь, ушел под лед дом Еропкина и Крафта, ушли горки, и елка, и оркестр, и князь с бульдогом, а Соня оказалась в постели на мокрой подушке. Светало. Долго не могла она поверить, что все это лишь приснилось. Это день как сон пустой прошел в какой-то чепухе: домашка, туалет, уборка, завтрак-обед-ужин. Все казалось бледным мороком без вкуса и запаха, а там-то, там была настоящая маленькая жизнь! Портрет князя Ф. Ф. она умыкнула на память, а конечков на елке не нашлось. Неужели и они приснились? А красная звезда насмешливо подмигивала сверху. И такая злость взяла, что Соня влезла на табуретку, сняла ее и разбила об пол. Прибежала мама, выслушала враки, мол, она смахивала с елки пыль и случайно уронила. Мама взялась подметать и причитать, а Соня стояла на табуретке и думала: «Неужели вот так всю жизнь?» И рада была, наконец, лечь спать, чтоб забыться. Когда засыпаешь, бывает, послышится что-нибудь как наяву, а потом оказывается, это сон настраивает твое ухо на свою частоту. За такую галлюцинацию приняла Соня стук в окно. Но он не послышался, а слышался. С настырностью града что-то билось о стекло. Она вылезла из пододеяльной топки, ежась, отворила подмерзшую деревянную дверь. И обмерла. Ведь там под балконом стояли золотые сани с гербом, а в них сидел со своим бульдогом князь, целый и невредимый. Он замахнулся бросить в окно льдинку, но увидал ее, заулыбался и приподнял шапку. – Ну и соня же вы, Софи! Она ступила в снег, свесилась через ограду. – Как же вы спаслись? – За это вас надо благодарить! Это вы разбили проклятье! Я сразу хотел к вам ехать, да следопыт мой занемог от шампанского. Но к ночи все-таки вынюхал вас по вашему конечку, – он погладил пса, а тот надулся важный, как инспектор Лестрейд. – Второй-то при вас? Соня вдруг обнаружила его на ноге. Так вот где! А она-то на елке искала. – Спускайтесь, едем кататься! – Только мне утром домой, а то мама с папой потеряют, и в школу надо. Ах, какая гадость, какая гадость эта ваша школа! – Тогда поспешим! Соня спорхнула вниз, в теплую шубку. Надели ей пару к коньку. И золотые сани умчались со двора пятиэтажки.