Чувство, что я болен.

Тишина в доме, гул голосов и музыки доносится снизу, из подвала. Легкие шаги по лестнице. Он появляется в дверях гостиной, с бутылкой воды в руке. Заметив меня, лежащего на втором ярусе кровати, он замедляет чертов шаг. Каждый его шаг бьет мне по сердцу, будто оно незамедлительно рассыпается в прах. Голос звучит не громко, без привычного веселья, скорее с легкой неуверенностью. И это не кажется мне удивительным, ему неприятно, что я не могу быть тем, кем он хочет. Хочется сгореть. Хочется исчезнуть. Хочется сделать всевозможные действия, чтобы просто он не видел меня. И чтобы я не видел его. Никогда. — Привет. А ты чего тут один застрял? Там же внизу... ну, весело. Все танцуют. Он делает паузу, прислоняясь к косяку двери, не решаясь подойти ближе. Сердце превращается в пулю. Стучится бешено, я не чувствую тело, только сердце и его шум. За собой я замечаю, что он выглядит слишком великолепно в переливании лунного света. — Я на кухню шел, воды взять. А тут... тишина. И ты. Чего—то слишком шумно стало внизу, голова уже гудит. Не помешаю? — О, да, привет. Просто...Не знаю, я приехал сюда ради тебя, а ты тусуешься с другими, не хочу вас тревожить. Кажется, что вам здорово, не хочу вмешиваться. Серьезно? Это все, что я смог ответить? Какая же я немощь. Становится стыдно, холодно и неприятно. Половина моего сердца стала тревожиться больше, чем вторая половина этого же сердца. Боль переливается из одной половины в другую половину. Он вздыхает, отходит от двери и садится в кресло напротив кровати. — Понимаешь... там все как—то на автомате. Смеемся, дурачимся, а на самом деле это все происходит просто потому, что «так принято». Иногда устаешь от этой постоянной необходимости быть «как все». Его слова оглушительным выстрелом вылетели мне в голову. И в сердце, которое неустанно бьется. Будто это все святая расправа над каждой частичкой этого угнетенного тела. — С какого дня ты так говоришь? Впервые слышу, что ты о подобном вообще мыслишь. Обычно это я знаток в таких мыслях. У тебя все в порядке? И снова этот синдром спасателя. Я тебя ведь ненавижу, почему меня так тянет к тебе? Он тихо смеется, вертя бутылку в руках. Странно — Ну, знаешь... Последний вечер, всё такое. Заставляет задуматься. Просто не показываю обычно — не все же должны видеть, что творится внутри. Злость кипит во мне. Чувства привязанности и ненависти смешиваются, образуя едкие и токсичные слова. — И почему ты решился на это только сейчас, спустя 9 лет? Я не контролирую свои слова и мысли. Больше нет. Он резко замирает, пальцы перестают теребить бутылку. — Девять... что? Он медленно поднимает на меня взгляд. Я вижу боль, непонимание и недосказанность. Не сегодняшнюю недосказанность, а ту, что была ранее. Жаль. Уже поздно. — Постой. Ты... какой сейчас год? Я не вижу себя. Но я уверен, в моих глазах тоже виднеется непонимание и болевые ощущения стремятся набрать высоту. — 2025, ты чего? Мы заканчиваем школу, это наш первый выпускной и в тот же час, это последний выпускной. Он резко встает, отступая на шаг. — Нет... не может быть. Я помню университет, работу... Он проводит рукой по лицу. По своему такому идеальному и чистому лицу. Это какой—то сон. Или... ты откуда знаешь про девять лет? Непонимание окончательно берет вверх, злость подогревает меня, что слышится в более громком тоне выражения. — Чего? Его же голос, наоборот, дрогнул, стал тише и прозрачнее. — Я... я должен был подойти к тебе тогда. В тот вечер. Но не хватило смелости. А теперь... прости. Его образ начинает мерцать, как размытое изображение. Моя злость переключается на плаксивость. Слезы начинают течь по моим и без того замороженным глазам, смешиваясь с белым снегом вокруг. — Это я должен был к тебе подойти и признаться во всем. Я хотел...Нет, не так. Знаешь, что я хотел в тот вечер? Его образ почти растворился, остался только шепот. — Я знаю... Я тоже... Просто мы оба испугались. — Да ничего ты не знаешь, ничего… Слушай, я не мог сказать это тогда, но теперь у меня правда достаточно сил. Ты мне нравился. И спустя столько лет, я все еще вспоминаю и думаю о тебе, мне не нужны другие. Внутри колышет сердце, будто его раздирает бушующий ветер. Холод с улицы добавляет мне физической боли, давя на душевное состояние. Его голос звучит уже из пустоты, едва различимо. — Давай представим, что в тот вечер я остался с тобой наверху. Мы бы смотрели на звезды и... держались за руки. Просто знай, что где—то в прошлом есть и такой наш финал. У меня появляется чувство, будто я болен. Я ждал эти слова в тот день, а теперь он будто рассыпается при мне. Он не умирает, он живой. Но ощущение, будто для меня он перестал быть живым. Мой голос перестает быть приглушенным и слезоточивым. Теперь я начинаю повышать тон, пытаясь понять его. Себя. Всех. — Но ведь, ты натурал, не гей. И в тот день ты ясно дал мне это понять. А теперь, спустя столько лет ты говоришь об обратном. Ты… Я понимаю, что сказал лишнего. Едкие слова витают в холодном воздухе, в который я их впустил. Он вздрагивает, будто от толчка. Голос снова становится четким, земным, но смущенным. — Ох. Черт. Да... да, ты прав. Он откашливается, смотрю в сторону, немного краснея. Он боится меня? Я начинаю чувствовать вину за слова. — Просто... в тот вечер было что—то особенное. В тебе. Не в парне, а именно в тебе. И это... оно меня запутало. До сих пор, видимо. У меня не остается эмоций. Никаких. Ни злобы, ни радости. Ничего. Пустота. — Но в реальности ты не думаешь обо мне, ты совсем забыл. Не в этой реальности, я скучаю. В его ответе лицо становится серьезным, почти грустным. — Ты не прав. Забыть — не значит не думать. Просто... жизнь развела по разным дорогам. Но этот вечер, эта тишина наверху... Она осталась со мной. Поверь. — Я люблю тебя. Это все, что мне удалось выдавить из себя. Его тело замирает, а дыхание сбивается. Долгая пауза. Я вдыхаю воздух, который с каждым словом становится все холоднее. — Спасибо. Он говорит тихо и очень бережно. — Эти слова... они теперь навсегда останутся в той комнате, в том вечере. И часть меня будет хранить их. Но нам обеим пора идти дальше. — Я не хочу тебя отпускать, идиот. Я не смогу без тебя существовать и трезво мыслить. Ну как, скажи, ну как ты себе представляешь мою жизнь без тебя? Спустя года, я все еще люблю тебя и ненавижу вселенную, что свела нас вместе. Я ведь идиот, да? Его голос, в свою очередь, срывается. В нем прорывается боль. — Да, мы оба идиоты! Два дурака, которые не смогли просто поговорить! Пауза. Он делает глубокий вдох, звук становится тверже. — Ты будешь жить. Будешь дышать. Сначала будет больно — так, что кажется, сердце разорвется. Потом станет чуть легче. А однажды ты проснешься и поймешь, что любить можно и на расстоянии — как звезду, которую видно, но до которой не дотянуться. Мои чувства погасли. Я будто стал заперт в темноте без возможности выйти. Эти слова прозвучали так мерзко и высокомерно, будто он хочет просто от меня избавиться. Как вдруг, я услышал шепот. Его шепот. Родной шепот. — А теперь отпусти. Ради нас обоих. Эти слова будто прошлись ножом по сердцу. Зрачки увеличились. Слезы уже потекли ручьем. — Я не хочу, правда. Если я отпущу тебя, то... Что? Что дальше? Ты будешь счаст...Нет...Ты уже счастлив, даже без меня. Без воспоминаний обо мне. Без частицы меня. А я убиваюсь. Убиваюсь по тебе. Его голос звучит влажно, будто сквозь слезы. Видать, ему тоже тяжко дается продолжение этого диалога. Но я намерен продолжать, пока не узнаю всю правду, которая мучила меня годами. — Счастлив? Я научился быть... нормальным. И это не одно и то же. А ты... ты продолжаешь носить в себе того мальчика с кровати на втором ярусе, который так и не поднялся. Может, хватит убиваться по призраку? Живи. Хоть из упрямства. Чтобы однажды мы могли случайно встретиться на улице и улыбнуться друг другу без этой боли. Его слова, словно ток, пронесшийся по моему телу. Но я не намерен останавливаться. Не сейчас. — А помнишь, как мы разошлись, и ты позвал меня, после чего я встал и смотрел на подбегающего тебя, такого красивого тебя? Помнишь, ты просто подошел и стал смотреть мне в глаза? Мы стояли так минуты 3, смотря друг другу в самое сердце глаз. Но затем, я подошел к тебе ближе, а ты просто дал «кулачок». Что это было? Зачем ты давал такие надежды? Тишина становится густой, его голос возвращается, но теперь он прозрачный, как старый кассетный шум. — Это было... прощание. Которое я не смог произнести словами. Я смотрел, чтобы запомнить тебя — настоящего, не того, кого видел каждый день в классе. А кулачок... Его голос ломается. — Это была стена. Последняя, которую я поставил, потому что боялся, что, если обниму — уже никогда не смогу отпустить. Тишина. Слышно лишь наше совместное прерывистое дыхание. — Я думал, ты понял. Я остался наедине с собой и с бывшим тобой, хоть даже и призраком. Вот так забава, я скучаю даже не по физической оболочке твоего существования, а именно по остаткам воспоминаний твоего голоса, который подарил ты мне ранее. — Спи спокойно, кот. На том свете мы встретимся, надеюсь. Голос звучит как последний отголосок, теплый и безбрежный. — Не на том свете... А в другом. Там, где мы на том выпускном нашли слова. Где я остался с тобой наверху. Где смелости хватило на большее, чем просто разговор. Пауза, и сквозь шепот проступает улыбка. — Спи и ты. Кот. Все в поряд… Я не слушал его, и уже не стал дожидаться ответа. Мой разум растворился. Испарился. Исчез, оставив после себя лишь пустоту там, где раньше был его силуэт. Я остался один. Часы, ставшие вечностью, я провёл, вглядываясь в ночное небо. Оно было другим. Холодным и бездушным. Без тебя. Без отголоска твоего смеха. Без шёпота твоего призрака. — Всё в порядке, говорил ты. Самая отвратительная ложь, которую я когда-либо слышал. Моя рука скользнула в карман. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти заточки. Металл был единственной правдой в этом мире боли… Без тебя. — Я всегда считал себя умнее. Как же я ошибался. Я оказался тем самым жалким, опьянённым болью фанатиком, который готов на всё. На самое простое и самое необратимое. Лезвие взметнулось в лунном свете, короткая вспышка стали — и я вонзил его в плоть под рёбра. Глухой, влажный звук, такой чужой и такой знакомый. — Это тебе... Моя последняя поэма. Гораздо красноречивее слов. Теперь и я усну. Не в мягкой постели, а в холодной земле. Но рядом. Рядом с тобой. Хоть и призрачным тобой. Я провернул лезвие, с наслаждением вглядываясь в место занесения заточки. Алая чаша раны зияла на моей груди, там, где когда-то билось сердце. Пустота.