Бьется сердце

Глеб

Ровно в восемь мы с пацанами стоим во дворе у Центральной между пятиэтажкой, футбольно-хоккейной коробкой и сетевым продуктовым. Не считая света в окнах и магазе, на весь двор горит один единственный фонарь над нашей лавкой. Остальные то ли без лампочек остались, то ли отвалились от общей сети, но мы с Долгим и Богданом как на витрине. Юрик опаздывает и не отвечает на звонки. Надеюсь, просто телефон сел, потому что смена у него сегодня до шести. Мы с Долгим шуршим пакетами, оглядываясь по сторонам и высматривая, откуда мог бы подвалить Юрик. А Богдан как всегда предусмотрительный, с рюкзаком через плечо. Плюхается на лавку и достает из него скетчбук, автоматический карандаш и банку нефильтрованного. — Ты ж на сушке, — напоминаю, посмотрев на пиво. Богдан уже что-то набрасывает на свободной странице. Кривит уголок губ в ухмылке и тихо бросает: — Да в жопу. Настроение хорошее… — с чем бы это ни было связано. Богдан отрывает взгляд от страницы, смотрит на меня внимательно пару секунд, потом — снова в скетчбук. Ага. Очередной мой портрет. У нас с Долгим и Юриком хватит на целую галерею. Не то чтобы я жаловался, ведь Богдан отлично рисует, это не ребенка хвалить за палку-палку-огуречик. Но представляю, как девчонку привожу к себе в комнату, а там стена-алтарь имени меня любимого во всех возможных ракурсах… Надо бы организовать отдельную папочку под его творчество. Богдан еще раз сверяется с оригиналом и вдруг спрашивает, размашистыми легкими движениями карандаша добавляя моему голому черепу черную копну: — Мураш, а ты хули вырядился? — Кто? Я?! — застываю удивленно с рукой в пакете, так и не вытащив пиво. Что значит «вырядился»? Я же не в джинсах с подворотами. Мягкие черные треники с начесом натянул. Куртку зимнюю достал. Кроссовки почистил, а то смотреть было больно. Ну да, причесался еще. — И надухал-рился, — вставляет свои пять копеек Долгий, шумно принюхиваясь. Он говорит с беспокойным подозрением: — Надеюсь, ты не позвал девчонок? Я не мылся. — Да чо прикопались? Я вообще каждый день моюсь… почти, — вскидываюсь, все-таки достаю и открываю пиво. Из меня вылетает на эмоциях чисто мамкино: — Право слово! Богдан приподнимает брови, не отрываясь от рисования. Я прям вижу по ушлой морде Долгого, как он хочет меня передразнить, но коварная «р» не позволяет. Вот еще буду я наряжаться, чтобы пивка во дворе попить. — Давайте бахнем? — предлагаю, потому что Юрика все нет и нет, а вечер моего единственного выходного между двумя сериями смен далеко не резиновый. Приговариваем по ноль-пять холодненького. Обсуждаем успехи Полудолгой, сестры Славика, команда которой отвоевала накануне первое место в соревнованиях по волейболу. Никак, хоть убейте, не могу привыкнуть, что ей стукнуло восемнадцать. Между нами всего два года разницы, а кажется, Полудолгая еще вчера была соплячкой, которая бегала за нами и ныла, что тоже хочет на шашлыки, купаться и водку («Совсем охуела?! — крутил пальцем у виска Долгий. — Я чо маме скажу, а? Люба с нами на водку, не волнуйся, домашку сделает?»), и вдруг бац — стала взрослой фигуристой девахой. Мы уже один раз прописали Ноге за то, что проводил ее задницу очень заинтересованным взглядом. С прозвищем, доставшимся по наследству, ей, конечно, не повезло. Но что поделать? Это стихийная хуйня. Один подхватил, все запели. Меня тоже никто не спрашивал, сокращая Мурашкина до Мураша. Как муравей, пробежавший в трусах летом на шашлыках. Тьфу. Богдан уже заканчивает портрет. Мы переходим на следующие ноль-пять, Долгий подрубает музончик с телефона, а Юрик по-прежнему вне зоны доступа, и во дворе хоть шаром покати. Вообще ни души, не считая бабы Тамары, которая периодически выплывает из продуктового покурить и стреляет у нас сигареты. Скоро шею сверну, паля по сторонам. И спустя полчаса с небольшим мы дожидаемся, правда, не Юрика. Территория Центральной — наш вечный камень преткновения. Из-за пятиэтажки сначала показывается доберман Зука на поводке, носом рыщущий по земле, будто шел по нашему следу, потом его хозяин Валя-полторашка, а потом Макар, Нога и Карпенко. Только Дэна с собой не прихватили, и слава богу. Не хватало мне сегодня от его ксивы отмахиваться. На зубах скрипит от громкого гиенистого гогота макаровских. До боли впиваюсь в нижнюю губу остро выступающими клыками, мысленно накручивая себя перед встречей. Богдан поднимается и разминает плечи. Долгий хмурится и опускает на лавку пакеты, освобождая руки. Нам для полного комплекта и честного «четыре на четыре» не хватает Юрика. И по широкой ухмылке Ноги, что-то шепчущего на ухо вскользь кивающему в ответ Макару, сразу видно — у них с арифметикой на мази. Рассчитывают вытряхнуть нас с района, как шелуху от семок. — Смотрите-ка, кто выполз! — Карп со своим подбитым глазом оказывается впереди планеты всей. Сплевывает в сторонку, прям под лавку. — И на наше место зарится. Ух, каким грозным Карп себя чувствует, когда за плечом Макар. — Кто-то долго язык из задницы не вытаскивал и вдруг раскукарекался, — напоминаю Карпу прохладно, специально не задерживая взгляд на Макаре, и ради разнообразия уделяю внимание хмурому ебалу Вальки-полторашки. Тот смотрит в ответ леденющими голубыми глазами исподлобья, брезгливо морщась, будто увидел жвачку, налипшую на подошву его надраенного до блеска берца. Но виском чувствую, что Макар смотрит только на меня. Ждет, что я ладошки ко рту прижму в картинном шоке? Надо же! Макар Катанов вернулся! — Что сказал? — шипит Карпенко, чуть пеной изо рта не брызжа. Да с него же даже Нога, хихикающий за спинами друганов, гасится. Клоун. — А ну повтори. — Повторю, — произношу с нескрываемым удовольствием, растягивая губы в ухмылке, — и второй глаз те подправлю, хочешь? Карп сжимает кулак, но Макар останавливает его, делая шаг вперед и за шиворот куртки оттаскивая себе за спину. Видеть, как Карп, дернувшись от неожиданности, вжимает голову и пятится, заискивающе глядя на вожака, бесценно. Я впечатлен. Макар за мое лицо переживает или первым хочет под приветственный удар? Но все оказывается в тысячу раз хуже. — Оставь, — советует Макар негромко, глядя куда-то поверх моего плеча. — Сами свалят. — Да хел-ра с два! — фыркает Долгий. Доберман Зука утробно рычит, оскалив пасть. Валя-полторашка туже натягивает поводок, сухо бросая: — Место, — и тот послушно опускает зад у хозяйской ноги. Казалось бы, к врагу спиной не поворачиваются ни при каких обстоятельствах, но Богдан равняется со мной, складывая руки на мощной груди. В случае чего прикроет, так что я смотрю в указанном Макаром направлении… и сердце резко падает. Черт возьми. Юрик, повернув из-за спортивной коробки, тащится в нашу сторону, подволакивая больную ногу и петляя бешеными зигзагами. — Э-э-эй, братва-а! Я ту-у-ут! — орет он, взмахивая свободной рукой. Во второй у него пакет, в котором что-то бодренько позвякивает. Да он же… пьян просто в нулину. Вот и ответ на вопрос, почему молчала мобила. — Держи псину крепче, — мрачно требует Богдан. Зуку, похоже, приводят в игровое охотничье бешенство резкие телодвижения Юрика. — Еще раз назовешь его псиной, — елейным голосом, не обещающим ничего хорошего, отвечает Валька-полторашка, — проверим, как быстро ты бегаешь. — Слав, Богдан… — прошу тихо, и те нехотя, боясь оставить меня одного, отступают на шаг, другой. — Давайте, — подгоняю их раздраженно, и оба бегом направляются навстречу Юрику, чтобы подхватить его под руки. Как раз вовремя. Еще шаг с опасным креном вперед, и он бы зубов не досчитался, мордой грохнувшись прямо в бетонный блок. Юрик, какого хуя? — Свалите на пять сек, — бросает Макар своим. Нога и Валька-полторашка переглядываются, но безразлично пожимают плечами и, схватив еще не остывшего Карпенко, тащат его в сторонку. Мы с Макаром вдвоем остаемся у лавки. — Как благородно, Катанов, — комментирую ядовито, с трудом проглотив досаду. Не так я себе представлял нашу первую за два года встречу. То есть, я ее вообще не представлял. Но если бы мне предоставили выбор, вариант сливаться по причине «Юрик поймал белочку» находился бы среди нижних позиций чарта. От Макара густо, забивая весь нос, пахнет чем-то мускусным. Лучше, чем та дрянь, которой он обливался, когда мы учились в путяге. — Думаешь, мы вчетвером полезли бы на тебя одного? — Макар вздергивает светлую бровь. Достает из-за уха сигарету. С ума сойти, как быстро за год после армии у него волосы отросли. Макар эту сигарету в русых густых кудрях буквально откапывает. Из кармана появляется зажигалка, Макар закуривает, и я вспоминаю, очнувшись, что так ничего и не ответил… — Твой братец пытался, — огрызаюсь, складывая руки на груди. — Может, это у вас семейное, кто ж вас, Катановых, знает? Давай, спроси у Дэна, как он твоих шавок пытался настропалить. К чести Ноги и Вальки будет сказано, они ни разу не вписывались в гнилые темки. Но у Дэна под рукой был тупой и заводной Карпенко, вдвоем они к Долгому лезли при любом удобном случае. — Я не Дэн, — напоминает Макар с оттенком недовольства, — и ты в курсе, что никогда таким не был. Ха. Давай, строй из себя благородного разбойника Робин Гуда, который вернулся и сейчас-то надает Гуду-старшему по жопе, ай-ай-ай, больше так не делай. Что мы вообще тут обсуждать встали? Макар курит, рассматривая меня с плохо скрытым весельем, как диковинный экспонат в музее современного искусства вроде банана, изолентой прилепленного к стене, а я медленно закипаю от злости, не находясь со словами. Юрик у меня за спиной, судя по звукам, уже блюет под спортивную коробку, доберман Вальки лает как сумасшедший, и кто-то высовывается из окна пятиэтажки, чтобы прокричать: — Сейчас ментов вызову, алконавты! — Мы уходим, — говорю наконец через силу. Юрику нужно проблеваться наедине с белым другом, супа моей мамки и в кровать. — Закидывай его домой, — предлагает вдруг Макар, в пару тяг досасывая свою сижку и доставая вторую. Он смолит как металлургический комбинат. Просто. Без. Остановки, — …и обратно подваливай, м? Ого. О-блядь-го. Это что? Мне предлагают побухать с макаровскими? Ага. Сразу на брудершафт с Ногой, а потом в догонялки до кладбища. — Мне надо проследить, чтобы Юрик уснул, — цежу недовольно. — И если он проснется один, то… бля, неважно. Сегодня место ваше, — взмахиваю рукой, выписывая разрешение. — Не подавитесь от восторга. Не буду я объяснять Макару, какая паничка может накрыть Юрика, когда он с бодуна оказывается в пустой квартире. Лучше быть рядом. А потом уже на трезвую выписать ему таких пистонов, что с нежностью вспомнит батин ремень. — Ты добрый, — бормочет тихо Макар, медленно покачивая сигарету на нижней губе. Убивает меня не это замечание. А то, что я совсем не слышу в нем насмешки. — Ага, — фыркаю, стараясь избавиться от странного ощущения, будто Макар реально хочет потрепаться и тянет кота за яйца, не отпуская меня далеко. Сука. Хватит смотреть. Скоро дырку просверлишь у меня на лбу. — Для вас — нихуя. Серьезно. Скажи Карпенко, что я не художник, но симметричную сливу ему нарисую, если не приберет помойку в своей хлеборезке. Я делаю шаг назад, и тут от Макара прилетает: — Эй! — Ну, что еще? — останавливаюсь, хотя мог бы уйти и избежать его долгого, пронзительного взгляда и тихого, так, чтобы только я услышал, вопроса: — Ждал меня из армии? Сердце подскакивает и бьется у самого горла. Что он только что спросил? А Макар ведь упивается выражением моего лица. Даже примерно не представляю, какими глазами смотрю на него. Ждал ли я? В смысле, скучал ли? И вспоминал ли про вписку у Светы? Прокручивая в голове ночами то, что случилось в гардеробной? В тепло-карих глазах плавятся искры смеха. А мои ноги такие ватные. Макар выдерживает длинную паузу, прежде чем уточняет невинно: — …чтобы я Карпенко и Дэна на место поставил? А то я смотрю, у тебя накопилось жалоб. — Иди ты, — проговариваю хрипло, — нахуй. Резко разворачиваюсь и иду к своим. В ушах гудит. — Богдан, вещи забери, — говорю отрывисто, меняя его под тяжеленной рукой невменяемого Юрика. — Глеб… — стонет тот, утыкаясь обблеванным ртом в воротник моей куртки. Блестяще. — Глеб… прости, я нажра… нажра… Я хватаю Юрика за рыжие мокрые волосы и нагибаю в сторону. В его желудке уже не осталось ничего, что можно было бы исторгнуть наружу, но Юрик корчится и дрожит от позывов, и я даю ему минуту на дорожку. Если макаровские и комментируют зрелище с лавки, на которой устраиваются с бухлом, до меня ни слова не доносится. Взваливаем Юрика на себя вместе с Долгим, когда он сипит: — Все… я все, пацаны… Богдан прибегает с пакетами и рюкзаком через плечо. Путь до родного двора пролетает незаметно, несмотря на тяжесть Юрика, вонь из его рта и пламенную речь Долгого, который с кучей «лр» пытается научить чему-то алкаша на мутную голову. — Нажл-рался как свинья, подставил нас пел-ред макал-ровскими, — захлебываясь негодованием, тараторит Долгий. — Они вот завл-тра пл-рипл-рутся ко мне в наливайку всей толпой, Глеб будет на л-работе, Богдан тоже, ты больной валяться будешь, я клянусь, если мне еще лр-раз пл-ридется налить им мимо кассы, ты заплатишь из своего кошелька за этот пл-раздник… — Он тебя сейчас не услышит, — напоминает Богдан ровно, — и не поймет. Блядь, дайте мне того пустырника, который он пьет или жрет, что умудряется быть таким спокойным. Долгому сложнее себя отстаивать в одиночку. Он быстро не бегает и драться в соло практически не умеет. Мы его под крыло взяли и обещали, что с нами не пропадет. Если мы не держимся вместе и позволяем вытирать о нас ноги, то грош цена нам как братанам. В жилах кипит после стычки с макаровскими. Стоит вспомнить полные смеха глаза, запах мускусный, до сих пор гуляющий в ноздрях. Макар не просто тихо, не отсвечивая, приполз в поселок, он вернулся с помпой. Всех обратно подгреб под себя, расчистил корешам нагретое место, и пальцем для этого не пошевелив. Не удивлюсь, если и Дэн вскоре заходит по струночке. Я Макара знаю чуть ли не столько же, сколько моего ебучего Юрика. И обстоятельства всегда играют ему на руку. Это мне надо пыхтеть, чтобы что-то доказать и чего-то добиться, а у Макара по венам течет жидкая удача вместо крови. Унизительное окончание вечера. — Давай помогу дотащить, — предлагает Богдан у подъезда, и я не отказываюсь. Долгий остается внизу ждать Богдана, мы кое-как с матами поднимаем Юрика на пятый этаж. — Господи! — встречает нас мама звонким восклицанием. У нее глаза округляются от ужаса, и это еще одна причина, по которой я Юрика сейчас нахуй ненавижу. — Что с ним случилось?! — Здрасьте, — голосом, как из преисподней, выдавливает Юрик и элегантно стирает блевоту с подбородка тыльной стороной ладони. Блин, вот знал же, что надо было ему морду хотя бы кофтой его же обтереть внизу, — Антонина Семеновна… — Юра! Как же ты?.. — мама чуть не плачет, за белы рученьки заводя его в квартиру. Начинает суетиться, и я взрываюсь, пихая его в плечо: — Э, слышь, сам свои говнодавы снимай, моя мама тебе расшнуровывать ничего не будет! — Да-да… — лепечет Юрик стыдливо, топчась и пытаясь наступить на задники расхлябанных кроссовок. Богдан уходит. Я полчаса без малого убиваю, чтобы Юрика частями, раздев до майки и трусов, помыть в ванной. Башку его бестолковую, руки, которые умудрился ободрать где-то, волосатые ноги. Он хнычет, как маленький, уворачиваясь от душевой лейки и полотенца. Потом ноет, что суп не хочет, но мама приходит на помощь с уговорами — и ей Юрик отказать не может. Накормленный, стуча зубами от быстро берущего его озноба, Юрик наконец ложится в мою кровать. Достаю себе запасное ватное одеяло из шкафа, кидаю на пол и устраиваюсь на нем. Без подушки. Так страдается лучше. — Глеб, — заворочавшись, зовет Юрик шепотом в темноте, когда я думаю, что он уже давно дрыхнет. — М? — выдаю, не размыкая губ. — Глеб, прости, а? — заискивающе просит Юрик. — Меня уволили просто… прям сегодня. Прям после смены. Сказали, не прошел испытательный, вот я и… — Юр, спи, завтра поговорим, — произношу ровным, успокаивающим тоном, пытаясь поймать Богданов дзен. Но внутри так противно скребется. Не представляю, что он почувствовал, когда его заставили отработать последнюю смену испытательного срока и бортанули. Юрик действительно неплохо постарался. Да, были косяки легкие, но он за прошедший месяц до сегодняшней ночи ни разу не напивался, не прогуливал, не просил дней на «лечение»... Я так надеялся, что в этой-то жральне он задержится и поверит, что не бесполезный кусок дерьма, лишившийся всего заодно с футболом. — Спи, — повторяю надломленно, — и не парься. Я остыл, правда. Завтра сделаю маме завтрак и заобнимаю до полного прощения. Святая женщина.