Бьется сердце

Нога

Слышу «Лирику» на первом. И в душе такая каша. Он там, наверное, с Сабиной пьет домашнее вино тетки Никитоса. Или даже танцует с ней. Не с теткой. С Сабиной. А может, уже сосутся. Я же говорил, что классический черный с блондом — выигрышное сочетание. Сабина к Славе чуть ли не через диван перемахнула, как только свет зажегся. Девчонка не промах. Глаз наметанный. А то, как сильно хотелось спиздануть, что Слава красивый и в своей дурацкой линялой рубашке в клетку, и в полосатых носках, только моя проблема. Я сам выбрал оставаться с ним на дистанте, пока не уляжется. Раз башка отлетает, когда мы наедине, и руки при себе держать не умею, а его это начинает парить. Как ему личную жизнь, епта, строить, если я рядом постоянно трусь? Смешно, сколько вчера вытерпел. Чуть телефон Мураша в трусах не спрятал, чтобы первым позвонить Славе по поводу билетов. Не надо ему писать! Да в курсе я, что у тебя не горит, Мураш! Но я сам наберу, как раз важное передать хотел. Ага. Голос Славин услышал, и аж переебало, насколько соскучился за день. Чуть не сорвался на жалобное «Давай встретимся после работы? Расскажешь про кота. Принесешь сухарей. Покурим. Проводишь меня до дома». Кое-как трубку бросил, чтобы обратно его не потянуть за собой. Это так не работает, Гриш. Сегодня еще тяжелее. На стенку бы полез, но спасибо Сане Смоловой, что со мной болтает и мешает нам «виски» с колой. Звание вискаря самогонка ее деда, кажется, получила исключительно за три месяца хранения в дубовой бочке. Чистоганом пить невозможно, что-то из разряда «капля убивает лошадь». Но Саня бутылку подержала в сугробе во дворе, и холодная, сильно разбавленная сладкой газировкой, термоядерная бодяга влетает почти как родная. Саня классная. Мы с ней иногда на одном серваке играем, и каких словесных пиздов она раздает за галимый оффтоп, любой спор в онлайне решая за семь-десять прицельных матов, мое почтение. Да Саня, в принципе, и настоящих отвесить может. У нее ж этот. Пояс по карате цвета крови ее врагов. Понятия не имею, че Саня тут забыла. Музыка ей не заходит. Никитос вообще ее бесит. Будто чисто с сестрой-близняшкой Юлькой, которая внизу в медляках Леху крутит, за компанию залетела. Вот мы и накидываемся вдвоем по тихой грусти на втором этаже, обсуждая третий «Фар Край». И тут эта «Лирика», доносящаяся с первого, меня опрокидывает обратно. В горько-ироничную мысль, что Слава бы сказал, улыбнувшись, «Опять играет», стой он сейчас рядом. Но он где-то внизу вместе с Сабиной, и кто знает, чем оба заняты. Слышат ли ваще, что крутится на фоне. Наверное, Саня видит, как у меня лицо меняется. — Не нравится? — спрашивает она с хмурым пристрастием, чокаясь со мной граненым стаканом. — Наоборот, — бормочу, залпом допивая до дна. Я хорошо пожрал накануне. Супца ба навернул, сфоткал тарелку до, в процессе и после. Подписал «Да я столько не съем». «Ба, пощади». И «Добавка будет?». Правда, все нахуй стер и не отправил. Но по мозгам дает будь здоров и на полный желудок. Чуть пустым стаканом не промахиваюсь мимо подоконника. — Точно? — недоверчиво хмыкает Саня, добивает свой и ставит рядом. — А то у тебя ебало, как будто тебе... от нее хуево? Слушаю припев, как зачарованный. Чем больнее делает песня, тем сложнее от нее отвлечься. Между ребер щемит, и кажется, второй куплет там оставит сквозную дырень. — Хорошая песня, — говорю через силу, глубоко засовывая ладони в карманы джинсов, — но под нужный момент… А когда его нет, то тупо мучает… Санины глаза блестят в свете уличного фонаря. Все происходит слишком быстро для замедленной и ленивой под самогонкой реакции. Ступени лестницы поскрипывают под чьими-то нетвердыми шагами. Саня вдруг жесткой хваткой впивается в мои плечи, живенько напоминая, что на спор, ободрав недоверчивого Егорьева как липку, кирпичи колола ребром ладони. Рывком наклоняет меня ниже и засасывает в губы. Стою в тупом оцепенении, чувствуя, как ее горчащий самогонкой язык елозит по моему. Создавая мне… нужный момент, что ли? Кошмарно неловко от поцелуя, будто я его обманом выцыганил у хорошей девчонки. Я не хотел, правда. Слова неправильные подобрал, но кто же знал, что Саня все вот так поймет. — Сань… — мне отталкивать ее неудобно, но из вежливости рот подставлять — дичь похуже. Осторожно, руки наконец выдрав из карманов, отстраняю ее на полшага. Башка кругом идет. У Сани такие глаза испуганные, что мне вместе с ней от случившейся хуйни страшно и мучительно недостает перемотки на минуту назад. — Прости… Ты правда очень крутая, но… — Забей, — роняет она глухо, нахмурившись, и быстро вытирает рот тыльной стороной ладони. Мотает головой и бормочет отрывисто с проскакивающим в каждом слове раздражением: — Серьезно. Все. Бля. Не было. Забыли. — Сань… — не представляю, от каких слов ей станет легче. Ощущение, что, ну, бля, ни от каких. Саня сжимает руки в кулаки, отворачивается, что-то шепча еле слышно под нос, и смотрит в сторону пару секунд, прежде чем уточняет зло: — Ну а ты тут хули забыл? Сердце в груди делает немыслимый кульбит. Потому что я тут же голову поворачиваю и вижу Славу, застывшего на повороте от лестницы. У меня тот же вопрос, что и у Сани. Он… комнату, что ли, свободную ищет? — Ничего, — произносит Слава хрипло, глаз от меня не отрывая. У меня губы горят, когда он на них смотрит. Как долго Слава там торчит? — Ты, — Саня вдруг поворачивается ко мне и тыкает пальцем в грудь, — делаешь вид, что ничего не было, ясно? — Ясно, — повторяю за ней туповатым эхом. — Тебя тоже касается, — рычит Саня, стремительно проносясь мимо Славы, и по пути пихает его плечом. — Юля! — доносится ее голос уже на лестнице. — Пошли нахуй отсюда! Пошевелиться не могу под Славиным долгим взглядом. Почему, черт возьми, он не идет куда шел? «Лирика» на последнем припеве, и под нее наше молчание в темноте второго этажа слишком остро проезжается по нервам. Верхняя губа Славы дергается. У него такое жестко напряженное лицо сейчас, как будто он пиздецки сдерживается… от чего? Хочет отчитать меня, что я долбоеб, раз Саню оттолкнул? — Блядь, — выдыхаю сквозь зубы, не выдерживая давления сраной тишины с нотами осуждения. Разворачиваюсь и влетаю в первую попавшуюся дверь. Кажется, это комната Никитоса. На стенах столько плакатов с тачками, девушками в купальниках и девушками в купальниках на капотах тачек, что в глазах рябит даже в темноте. Не хочу смотреть на свалку пустых пачек из-под презиков у кровати. И принюхиваться тоже. Подхожу к окну, раскидывая шторы по разным сторонам карниза, и дергаю на себя створку оконной рамы, подставляя горящее лицо холодному зимнему воздуху. За спиной хлопает дверь, и песня тонет в глухой тишине. Зато в ней отчетливо слышно, как скрипят половицы под его шагами. — Ты разве, — хуя у меня обида в голосе прорезается. Будто я право на нее имею какое-то моральное, — не должен быть с Сабиной? — А ты? — в тон мне резко вбрасывает Слава. Не понял. — Должен ли я быть с Сабиной? — уточняю с саркастической насмешкой. — Понравилось? — мы как будто на разных языках базарим, я ничего ровным счетом не понимаю. И насколько же по слуху режет, как он ловко справляется с «р». Доходчивее тона сообщает, как в Славе сейчас кипит. Есть что-то приятное, почти музыкальное в том, как он промахивается каждый раз с этой несчастной буквой, но когда вдруг перестает… меня разматывает хуже, чем от «Лирики». — Сосаться с ней? — Ты дурак? — вырывается из меня громче нужного. — Я ее оттолкнул! — Не сразу, — звучит как претензия. Вот же, блядь! — Давай я тебя, сука, — взрываюсь, поворачиваясь к нему лицом, и бомблю как ненормальный, потому что мне и так тяжело себя контролить рядом с тобой, Слава, а ты ко мне еще пьяному лезешь с вопросами на миллион, почему я в ту же секунду от Сани не отпрыгнул с криками «А-а-а! Целуют! Спасите!», — засосу, и посмотрим, как быстро ты вдуплишь, что надо сдать назад. Слава смотрит в упор мне в глаза. — Не сразу, — вдруг говорит, медленно растирая шею над воротником. — Че? В гудящий затылок дует из распахнутого окна. Что-то во мне с неоправданной, максимально глупой надеждой надрывается, когда Слава делает шаг вперед, другой. Оказывается так близко, что я запах его крема чувствую и домашнего вина. Как же я давно его не трогал, просто жесть. Вся злость испаряется, будто у меня память, как у рыбки Дори, просто потому, что он тут, рядом. Слава нехотя отнимает руку от шеи и берется за край деревянной рамы. — Или вообще… — произносит, когда я чуть наклоняюсь вперед, чтобы он мог закрыть окно у меня за спиной. Взгляд серо-зеленых глаз блуждает по моему лицу, и силы воли не хватает не ткнуться, голову задрав навстречу Славиному вниманию, подбородком в его плечо. Он легонько вздрагивает и заканчивает на одном дыхании: — …вообще никогда, янезнаю. Мурашки бегут по коже. Я зажмуриваюсь, когда его рука поднимается вверх по спине, волны собирая на футболке. Сам тянусь выше, подставляя лицо под прерывистое дыхание. Ну же. Пожалуйста. Жесткие, горькие от вина губы накрывают мой рот, пробуют на вкус, и насквозь прошибает током от жадности, с которой Слава тут же требует больше, пуская в дело язык. Он отталкивает меня назад, но это нихуя не похоже на сигнал стоп. Потому что Слава подсаживает меня на подоконник и сгребает волосы на затылке, удобнее запрокидывая мою голову. Открываю глаза и чуть не кончаюсь на месте. Слава рассматривает мои губы, и есть что-то возбуждающе дерзкое в том, как он, наклоняясь, медленно облизывает их, прежде чем снова засосать. Меня колотит в унисон с боем сердца. Бля, я даже не представлял, что Слава, который стесняется пакет на кассе попросить, если его не пробили с первого раза, так дико целуется. Его язык делает что-то невообразимое у меня во рту, лишая способности думать и четко анализировать. Да и не похуй ли, почему это происходит? Главное, чтобы не останавливался. Не сразу. Не сейчас. Я еще не натрогался его, пока можно. Глажу по бокам и спине поверх рубашки. Запускаю пальцы в мягкие волосы, большими пальцами провожу по вискам. Слава вдруг шумно выдыхает в поцелуе, хватает меня за руку и укладывает ее себе на шею. Здесь? Хорошо. Я весь, нахуй, плавлюсь и стекаю в трусы, когда он глухим полустоном откликается на поглаживание над воротником рубашки. Кто-то орет на лестнице «Да сейчас, задрали!» Мы со Славой прерываемся, но продолжаем жаться друг к другу лбами. Его загнанное дыхание шпарит по лицу. Смотрю так близко в его потемневшие глаза и двух слов связать не могу, хотя мы оба и без лишних комментариев понимаем, что Никитос идет прямо сюда. — Бля, — окей, это проблема. Потому что Славе, кажется, катастрофически похуй, а мне тоже не как два пальца об асфальт отказываться от продолжения поцелуя. Шаги Никитоса раздаются все ближе. Я чертыхаюсь, отталкиваю Славу за плечи и ниче лучше не придумываю, чем пластом упасть на пол и подползти поближе к кровати. Под ней не то что места мало, его вообще нет! Ящики, коробки, какие-то пыльные гантели и превратившееся в мумию яблоко. Приходится поплотнее прижаться к свалке под кроватью Никитоса и помолиться, чтобы в темноте он меня не заметил. Дверь открывается, и по полу ползет сквозняк. — Опа! Ты че тут? — спрашивает Никитос удивленно. Половицы скрипят, но я чуток перевожу дух. Никитосу что-то в шкафу с другой стороны кровати понадобилось, судя по хлопку дверцы. — Позвонить отходил, — говорит Слава таким тоном… будто только что целовался со мной, и его поймали с поличным, Слава, помолчи, ты не умеешь пиздеть. — Тут… м-м-м… лучше ловит. Хорошо, Никитос пьяный. И ему кричат с лестницы недовольно: — Никит, мне голой ходить? Вся кофта в вине. — Да несу, несу! — орет он в ответ, видимо, какую-то свою футболку забирая из шкафа. — Долгий, — обращается он к Славе насмешливо, — давай добазаривай и пиздуй из моей комнаты. Десять минут, и у меня тут намечается, ок? — Ок. Никитос уходит, хлопая дверью. А я выдыхаю, взметая облако пыли, и переворачиваюсь на спину. Сердце колотится как заведенное. Слава встает передо мной и, неуверенно усмехаясь, протягивает руку. С таким волнением хватаюсь за предложенную ладонь и поднимаюсь на ноги, будто мы… …целовались без продыху, кинув друг другу пару непонятных предъяв. И я совру, если скажу, что не хотел. Но меня так парит сейчас, пока он меня от подкроватной пыли Никитоса отряхивает, че это было? Одноразовая акция? Или мы могли бы… немного еще? — Фига ты ныл-рнул, конечно, — бормочет Слава, продолжая усердно оттирать пыльные белые полосы с моей футболки. — Ниче попроще не придумал? — уточняю сквозь ком в горле, выдавливая улыбку. Ну же, Слав. Можно или нет? Хотя бы намекни, не знаю, у тебя пьяное затмение было, но Никитос своим вторжением развеял чары? И теперь все это слишком, и я один как дурак на губы твои пялюсь и боюсь, что больше никогда их не коснусь? — «Ловит лучше». Типа, тут банально тише, не? — Давай, — хмыкает Слава, медленно поднимая глаза, и произносит негромко то, от чего сердце заходится в учащенном ритме, — я тебя засосу, и посмотл-рим, как быстл-ро вдуплишь, че надо сказать… Давай. Хватаю его за шею и наклоняю к себе. Слава дрожит и промахивается мимо губ, целуя в подбородок. Нетерпеливо вздыхая, наконец добирается до рта и мокро, голодно засасывает. Оступаюсь и теряю равновесие. Под кроватью Никитоса с треском что-то разламывается, когда я падаю на нее спиной, утягивая Славу за собой. В зад прям сквозь матрас впивается пружина. Слава чуть через башку кувырок не делает в шкаф, кое-как успевая затормозить. Распластавшись на спине, в ахуе пялюсь в потолок и пытаюсь прийти в себя. Вроде оба целы. Слава даже умудрился рядом упасть, а не на меня всем весом. — Коробка? — спрашиваю хрипло с надеждой, что мы не койку Никитосу пополам разъебали. — Коробка, — подтверждает Слава, свесившись с края и заглянув под каркас. Он забирается обратно, утыкается лбом мне в плечо и… мелко трясется от пробирающего ржача. Не выдерживаю и смеюсь вместе с ним. Пиздец какой-то. Отсмеявшись, осторожно, будто разрешения спрашивая, касаюсь его горячей шеи. Глажу, с замиранием сердца чувствуя, как Слава, поводя плечами, подставляется под мои пальцы. Он поднимает голову. Сдувает светлую прядь, упавшую на лоб. — Пошли, — предлагает тихо, посмотрев на мои губы, — нахуй отсюда, а?