i love you before me

Говорят, здание когда-то было школой. По бумагам — «Центр временного содержания несовершеннолетних, приют №17» — место, где детям дают крышу, тёплую еду и шанс дождаться «новой семьи». Никого не волнует, что здание стоит в стороне от города, что окна на первом этаже закрыты решётками «от воров», хотя брать здесь нечего, кроме самих детей. И что за забором не видно ни одной детской площадки, ни качелей — только сырой пустырь, мусор и ржавый сарай.  Находящихся здесь сирот регистрируют так же, как регистрируют животных в зоопарк: дата поступления, пол, возраст, рост, вес, состояние здоровья. Иногда ночью во дворе глохнет двигатель. Машины разные — фургон без опознавательных знаков, медицинский микроавтобус с полустертым знаком красного креста или просто серый непримечательный автомобиль с затонированными окнами. На следующее утро несколько коек становятся пустыми. А кто-то из детей идёт на завтрак без того, с кем ходил вчера.  Работников в этом месте немного. Намного меньше, чем должно быть по нормативам. Приют не шумный, здесь не кричат без причины, не бегают по коридорам, не задают лишних вопросов. На десятки детей — считаные взрослые, и это соотношение не случайно: чем меньше свидетелей, тем проще порядок. Одни отвечают за бумажки и списки, другие — за тишину в коридорах, третьи — за то, чтобы нужные двери в нужное время были открыты. Мисс Джи — воспитательница, с аккуратно подведёнными глазами и ярко-красной помадой на губах. Она говорит правильные слова при посетителях, гладит по голове «милых девочек» и обещает поощрение за хорошее поведение. А потом, когда двери закрываются, дёргает ребёнка за ухо так, что остаётся красный след, шипит в лицо, угрожает тем, что за такое поведение он навсегда останется здесь.  Мистер Хан — охранник, должен защищать детей, но если честно лучше бы детей защитили от него. Он не трогает девочек, боится жалоб, но мальчиков может пнуть ногой просто за то, что кто-то слишком громко дышит или не так смотрит. От него почти всегда несёт дешёвым алкоголем. Омеги сторонятся его, а альфы пытаются угодить лишь бы он их не дергал лишний раз. Директор Чхве — управляющий этим местом, он обычно разговаривает тихо. У него всегда безупречный галстук и отрепетированная улыбка. Он любит говорить «мы все здесь одна большая семья» и «у нас нет ничего важнее безопасности детей», но глаза блестят иначе, когда он подписывает бумаги на очередной «перевод» и с облегчением закрывает папку, пожимая руку новому хозяину ребенка. Единственное, чего эти люди по-настоящему боятся — не жалобы и не проверки — они боятся, что дети перестанут верить в декорацию, в ту самую сказку о теплом доме и любящей семье, которую им тут рассказывают чуть ли не каждый день. Пока малыши ещё тянутся к взрослым, плачут, зовут «маму», рассказывают про выдуманный дом, в котором якобы кто-то их ждёт, система работает. Таких детей легко успокоить, легко увести за руку, легко уложить спать, пообещав «скоро». Они цепляются за слова, за интонации, за любой жест, который можно принять за заботу.  Но иногда попадаются дети, у которых это не получается.  Такие, как близнецы Ким Тэхен и Ким Ви.  Их нашли на окраине, в старом промышленном квартале, где ещё оставались полуразрушенные корпуса и подсобки. Там часто ночевали взрослые, которым некуда идти, и дети, которые вдруг оказались никому не нужны.  Местный офицер заметил их утром, когда обходил территорию,  потому что в этом районе регулярно происходили кражи, драки, передозировки и пожары из-за самодельных обогревателей. Иногда пропадали люди. Иногда просто приходилось убирать тех, кто не дожил до рассвета.  Двое мальчиков сидели внутри пустого помещения, прижавшись к стене. Слишком спокойно для тех, кого наконец «нашли». Один из них держал в руках чужую куртку. Второй стоял рядом и следил, чтобы никто не подходил слишком близко. Они не убегали и не объясняли, как туда попали. На вопросы отвечали коротко или не отвечали вовсе. Имена назвали сразу. Возраст тоже. Офицер не стал везти их в отделение. В этом районе так не делали. С приютом №17 у них был негласный порядок: найденных несовершеннолетних без сопровождения, без явных травм и без документов сразу отвозили туда. Быстрее, проще, без бумажной волокиты. Приют брал таких детей без лишних уточнений, а участок закрывал вопрос в тот же день. Офицер знал дорогу наизусть. Не первый раз. Заполнил минимум бумаг, поставил подпись, отметил, что дети «обнаружены на территории промышленной зоны, без законных представителей». Этого было достаточно. Когда он привёз их во двор приюта, никто не вышел встречать. Он просто передал их дежурному и ушёл. Для него это была обычная процедура, часть работы, о которой не думают дольше пары минут. Он сел в машину и поехал дальше по своему маршруту. К концу смены его ждал дом, где горел свет, где жена спросит, почему он так поздно и поставит на стол горячий ужин, пока дети радостно рассказывают про свой день. Обычные вещи, о которых люди не задумываются, пока они есть. В приюте сначала близнецов пытались разделить для «адаптации», чтобы они не зависели друг от друга. Их рассаживали по разным комнатам, ставили на дежурство в разные смены, заставляли сидеть за разными партами. Но каждый раз кто-то отворачивался, они снова оказывались рядом.  Для приюта они вели себя идеально, однако что-то в них пугало как взрослых, так и детей. Они были слишком молчаливыми, слишком собранными, часто ловили взгляды взрослых и не опускали глаза первыми. Это нервировало и выбивало из привычного порядка. Их сложно было пристыдить, сложно напугать, сложно вовлечь. Взрослые отзывались о них между собой будто это те самые близнецы из пресловутых ужастиков.  Даже для этой системы близнецы оказались неудачным товаром. Таких сложно передавать дальше, сложно «показывать» нужным людям. Они не подходили ни под одну удобную категорию, но и не доставляли ощутимых неудобств: они не сбегали, не устраивали драк, не ломали имущество. Поэтому их не выгоняли и не переводили. Их оставили. И постепенно к ним перестали относиться как к детям, которых нужно «починить» и начали относиться как к тем, за кем нужно просто присматривать. Им было по девять. В этом возрасте ноги уже не помещаются поперёк кровати, но голова всё ещё не понимает, почему взрослые смотрят на тебя как на вещь. В спальне стояли ряды металлических кроватей. Каждая с номером на железной спинке, холодным и тускло поблёскивающим под лампой. Тэхёну досталась девятнадцатая. Ви — двадцатая. Когда погас свет, когда ночной сторож медленно прошёл по коридору туда и обратно, когда шёпоты стихли и кто-то тихо заплакал в подушку, Ви просто слез со своей койки и залез к Тэхёну под одеяло. Он лёг к нему спиной, протиснулся, пока металлическая решётка не упёрлась в колени, и замер. Холодно и неподвижно. После этой ночи он больше не возвращался на своё место. Персонал не стал возражать, сломают этих странных близнецов — проблем будто станет еще больше, а так вроде не мешают, да и койка дополнительная освобождается. 

***

Тэхён лежит позади брата, обняв его за талию. Прижимается плотнее, так проще чувствовать, как тот дышит. Подбородок упирается в изгиб шеи Ви. Тонкая футболка не держит тепло, но кожа под ладонью тёплая, живая. Ви ведёт кончиком пальца по ладони Тэхёна, медленно, будто проверяя, что брат всё ещё здесь. Пересчитывает маленькие шрамы. Называет их тихо: этот — от вилки, этот — от оконной защёлки, этот — когда ты меня защищал. Одеяло жёсткое, шероховатое, пахнет плесенью. Матрасы скрипят при любом движении. — У тебя рука тёплая, — шепчет Ви.  — Потому что ты рядом, — отвечает Тэхён.  Где-то в коридоре скрипит дверь. Длинно и неприятно. Они оба напрягаются. Ви зажмуривается, но это не помогает. Крик всё равно проходит сквозь стены и одеяло, лезет прямо в уши. Это Суна. Омега постарше, лет тринадцать. Близнецы её запомнили. Однажды она дала им конфету, уже растаявшую и липкую, сказала «на двоих» и подмигнула. Тогда Ви смущённо улыбнулся, сжал фантик в ладошке и потом делил сладкое с Тэхёном.   Сейчас её голос не узнать. Сначала короткие, сорванные звуки, как будто она пытается что-то сказать. Потом только крик. Долгий, резкий, такой, что его слышат даже те, кто уткнулся лицом в подушку и отчаянно делал вид, что спит. Тэхён утыкается лицом в волосы Ви, будто можно спрятаться от звука. Его пальцы сжимаются на талии брата слишком сильно. Ви не говорит ничего. Он просто прижимается ближе и начинает дрожать. — Не слушай, — шепчет Тэхён.  Некоторые дети уже спят. Они научились засыпать под любые звуки. Другие лежат неподвижно и вслушиваются в каждый звук. Сердца колотятся слишком быстро. Кто-то шепчет молитву. Кто-то бормочет «мама», не до конца понимая, что это слово значит. Детям здесь говорят одно и то же: так бывает с непослушными. Но это не совсем правда. Здесь так могут поступить с любым, если за него заплатили достаточно. Крики сначала рвутся кусками, как будто горло не справляется. Потом остаётся только сиплый хрип. А потом наступает тишина. Такая, после которой никто не шевелится. Где-то за стеной закрывается дверь. Ви начинает трясти. Сначала совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Тэхён чувствует это сразу. Под руками тело дрожит, как бывает, когда сильно страшно. Он сжимает его крепче, не думая о том, что делает больно. — Хён… — шепчет Ви. — Они… они за нами так же придут? Как к нуне? — Нет, — отвечает Тэхён сразу. — А если придут? — Ви говорит тихо, будто боится, что вопрос сам по себе может что-то сделать. — Не придут. — Откуда ты знаешь? Тэхён на секунду замирает. Он не знает. Но если сейчас это признать, всё станет только хуже. — Просто верь мне. В комнате скрипит чья-то кровать, кто-то всхлипывает: «пусть не я, пусть не я». Ви шевелится под одеялом, будто хочет стать меньше. — Ты… — он сглатывает. — Ты меня отдашь? — Нет, — снова сразу. — Никому. — А если всё равно потащат? Тэхён закрывает глаза. Он видит это четко: взрослый тянет руку, хватает Ви, тащит. Без слов. И тогда в голове остаётся только одно. Ударить так, чтобы тот упал и больше не встал. — Я их убью, — говорит он тихо. — Чтобы они больше не могли. Ви замирает. Потом медленно находит его руку под одеялом и крепко сжимает пальцы, до боли. — Насовсем? — почти шёпотом. — Насовсем. Ви выдыхает. — Тогда я буду спать только рядом с тобой. Тэхён сжимает его руку в ответ, не отпуская. — Хорошо. Ви постепенно успокаивается и засыпает. Дыхание выравнивается, только иногда сбивается на короткие вздохи, но дрожи больше нет. Тэхён не спит. Он лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Пальцы Ви всё ещё держат его руку, но уже не судорожно, а крепко и упрямо, будто он держится не только за брата, но и за то, что тот сказал. Он осторожно высвобождает одну руку и подтягивает одеяло выше, закрывая Ви плечо и ухо. Волосы пахнут дешёвым мылом и чем-то своим, узнаваемым, тем, что не меняется, сколько бы раз их ни перевозили с места на место. Ви во сне слегка шевелится и, не просыпаясь, прижимается сильнее, будто чувствует, что Тэхён пытался отодвинуться. Тэхён замирает и больше не двигается. Он не думает о себе как о герое-спасителе. Он просто знает, что у него есть одна задача — не дать забрать брата. Ни в другую кровать, ни в другую комнату, ни туда, куда иногда уводят детей и откуда они не возвращаются. Если за ними когда-нибудь и придут, значит, забирать будут обоих. А если кто-то попытается разжать их пальцы, Тэхён знает, что будет держать до конца и не допустит такого.

***

Ко дню отбора здесь готовили не всех одинаково. Некоторых детей приводили в порядок тщательнее, чем остальных. Не потому что о них заботились по-особенному, а потому что таких чаще забирали. Тех, кем интересовались, было видно сразу. Девочек-омег отмывали и переодевали в чистое. Следили, чтобы не было синяков. Учили говорить тихо, не смотреть в глаза, не задавать вопросов. Им объясняли, что нужно улыбаться, говорить «спасибо» и обещать, что они будут хорошими. Мальчиков-омег отбирали по тем же принципам. Тонкие запястья, спокойный характер и покладистость. Таких называли «удобными». Их тоже учили опускать взгляд и стоять ровно, не дергаться, не отступать, когда к ним подходили слишком близко. Альф тоже брали, но по-другим критериям. Нужны были те, кто выглядел крепко, но не агрессивно. Послушные, молчаливые, такие, что могли бы выполнять команды и хорошо смотреться рядом со взрослыми. Альфа, который не огрызался и не плакал, ценился выше остальных. Им объясняли правила быстро. Стоять ровно. Улыбаться, когда трогают за подбородок. Не отводить взгляд слишком резко. За это им иногда давали чуть больше еды или ставили в начало строя. Такие альфы быстро начинали чувствовать разницу. В спальнях они становились другими. Забирали воду у тех, кто был слабее. Заставляли омег убирать за них. Дёргали тех, кто не сопротивлялся. Персонал это видел, но не вмешивался. Пока сильные были заняты другими детьми, взрослым было спокойнее. Близнецы Ким в эту категорию не попадали, хоть и являлись альфами. Они не выглядели перспективными. Слишком маленькие, слишком лёгкие, без той уверенной силы, которую обычно ждут от самого доминантного пола. На вид обычные, даже слабые, могли бы легко смахнуть на омег. Они не старались понравиться и не выглядели послушными. Смотрели прямо. Держались рядом и почти не реагировали, когда им угрожали. Этого хватало, чтобы настораживать. Старшие альфы часто били их первыми, без причины. Не потому что близнецы провоцировали, а чтобы убедиться, что страх, который возникал рядом с ними, можно убрать силой. Близнецы не сопротивлялись так, как от них этого ожидали. Не плакали и не просили остановиться. От этого становилось только хуже. Омег выстраивают по левой стороне коридора, альф — по правой. Строй быстро выравнивается. Колени под тонкими брюками дрожат. Кто-то убирает руки за спину, чтобы не было видно, как трясутся пальцы. Тэхён делает шаг вперёд и чуть смещается вбок, закрывая Ви собой. Движение маленькое, почти незаметное. Никто не останавливает его и не делает замечаний. Только Ви смотрит на его плечо, выдыхает тихо и осторожно делает шаг ближе, прижимаясь. Пока они стоят рядом, он не дрожит. Дверь кабинета открывается. Директор Чхве выходит в коридор. Под мышкой у него планшет с папками, манжеты выглажены жёстко, до резкой складки. От него пахнет санитайзером, мятной жвачкой и табаком. Тэхён тянет Ви ещё чуть назад, ставя его за своё плечо. Они одного роста. Родились с разницей в несколько минут. Старше был Тэхён. Директор прочищает горло. — Завтра вас будут смотреть гости. Очень важные. Они могут забрать некоторых из вас в лучшие условия. В дома, где тепло и тихо, — его улыбка становится опасно тонкой. — Но только тех, кто покажет себя достойно. Взгляд проходит по строю медленно и внимательно. — Не испортите впечатление. Иначе никто вас никуда не возьмёт. Никто не отвечает. В коридоре становится тише, будто воздух сгустился. — Вы должны быть чистыми. Аккуратными. Послушными, — продолжает он. Его взгляд скользит по детям без задержки, — Если кто-то создаст проблемы, будут последствия. Опять.  Он останавливает взгляд на высокой девочке во втором ряду. У неё рассечена губа и желтеющий синяк на щеке. — Ни одного видимого синяка, — говорит директор. — И рты держите закрытыми. — Это касается и шёпотов. Никаких жалоб. Никаких историй. Если с вами заговорят, вы улыбаетесь. Директор выдавливает из себя улыбку. Ви едва касается плеча Тэхёна. Почти незаметно. Тэхён не отстраняется, только делает шаг вперёд, частично заслоняя брата. — Близнецы. Они поднимают головы. Тэхён автоматически выставляет плечо вперёд. Ви, наоборот, делает полшага назад. Директор это замечает. Чхве подходит ближе, не спеша, и смотрит на них сверху вниз, склонив голову. — Вам стоит привыкать стоять отдельно. Гостям не нравится, когда дети держатся слишком близко. Иногда выбирают одного. Не всегда обоих. Будьте готовы, вы ведь хотите лучшей жизни? — не дожидаясь ответа, кладёт ладонь Тэхёну на макушку. Пальцы коротко и тяжело проводят по волосам, как гладят собаку, проверяя, не укусит ли. Директор убирает руку и отступает. Больше ничего не говорит. Разворачивается и уходит в сторону кабинета. Его шаги по коридору звучат ровно, уверенно. Строй не распадается сразу. Никто не двигается, пока не раздаётся короткое «разойтись».

***

После ужина дети уже разошлись по комнатам, только у двери в кабинет директора горит узкая полоска света. Тэхён тянет Ви к умывальнику, но тот вдруг останавливается и прислушивается. — Подожди. Из кабинета доносятся знакомые голоса. — Суну забрали вчера, — говорит мисс Джи, не отрываясь от журнала учёта. — В два сорок. Кричала как не в себя. Директор Чхве даже не поднимает головы. — Значит, плохо подготовили, — цокает языком. — Странно, — отвечает мисс Джи. — Она вроде была послушной девочкой. Она перелистывает страницу. — Детям сказали, что она кричала от волнения. Новая жизнь, всё такое. Потом привыкнет и будет счастлива. — Поверили? — спрашивает Чхве. Мисс Джи усмехается. — Конечно, директор. Они всегда верят. Чхве ставит на стол крупную пачку денег. — На неё был особый запрос, — мужчина играет бровями.  Мисс Джи закрывает журнал и наклоняется ближе. — Забавно. Мы столько сил тратим, чтобы дети верили в «новую жизнь». А клиенты платят именно потому, что знают — никакой новой жизни не будет. Чхве чуть улыбается. — Иллюзия нужна не покупателю. Иллюзия нужна товару. Слышится шорох. Шаги. Близнецы резко отскакивают от двери. Они идут к умывальнику, держась за руки. Ви идёт чуть быстрее, будто тянет Тэхёна за собой. — Получается… Суну ночью забрали не в семью? — спрашивает он тихо, будто всё ещё надеется услышать другой ответ. Тэхён качает головой. — Нет. — Значит… — Ви запинается. — Значит, и нас тоже будут забирать не в семью? Тэхён не отвечает сразу. Он смотрит в сторону, потом сжимает ладонь брата сильнее. — Взрослые всегда врут. Он говорит это сердито, но внутри у него неприятно пусто. Он и раньше не верил во все эти разговоры про счастливый конец — но где-то глубоко всё равно оставалось детское маленькое подобие надежды.  Теперь и этого нет.

***

Утром приют всегда притворяется нормальным, особенно в день отбора — шанс выбраться отсюда. Другие дети оживлены, как перед праздником. Условия в приюте такие, что любой выход казался лучше, чем остаться. Это и был великий замысел директора Чхве: держать детей так, чтобы они сами рвались наружу и старались понравиться гостям. — Если улыбаться, забирают быстрее, — говорит девочка, тщательно вытирая щёки. — Нет, нужно быть послушным, — спорит мальчик. — Омег забирают чаще, — кто-то шепчет с завистью. И самое страшное — они искренне верят, что сегодня может начаться лучшая версия их жизни. Никто не говорит детям, что тех, кто «выбирает», зовут иначе — не гости, а клиенты. Никто не объясняет, что богатые люди приходят сюда так же, как приходят выбирать щенка. Смотрят на рост, на покорность, на «потенциал». Оценивают. Шепчут что-то персоналу. Иногда смеются. Если бы дети знали всё от и до, не было бы этого рвения. Никто не выстраивался бы ровнее, не старался бы быть тише, удобнее, лучше. Иллюзия — единственное, что заставляет их ждать с надеждой. Кафель в общей умывальне холодный. Настолько, что каждый шаг отзывается в ступнях, будто по льду. Зеркала треснутые. В некоторых отражение расплывается так сильно, что лица вытягиваются или съезжают набок. Иногда дети корчат рожи и смеются — коротко, глупо, будто на секунду забывают, где они находятся. Краны работают через раз. Чтобы включить воду, нужно ударить по ним ладонью — под нужным углом. Старшие дети знают куда бить, младшие стучат вслепую и злятся, когда вода выходит сухим кашлем. Дети умываются — кто тряпкой, кто ладонями с мутной водой. Причёсываются сломанными расчёсками. Трутся мылом, которое давно не пенится. Смех быстро стихает. В воздухе снова стоит гул. — Говорят, если улыбаться, могут забрать, — говорит мальчик, проводя мокрой тряпкой по шее. — В нормальный дом. — Где у тебя будет своя кровать, — подхватывает другой. — И своя комната. — И никто не будет орать, — добавляет кто-то из-за спины. — И игрушки будут. — Да ладно, — фыркает девочка у зеркала. — Сказки. Но всё равно все стараются. Кто-то выпрямляет спину. Кто-то приглаживает волосы мокрыми ладонями. Даже альфы ведут себя тише обычного. Те, кто обычно дерётся, сегодня не лезут первыми. Будто сегодня их могут заметить. И не просто забрать — а спасти. В углу близнецы умываются молча. Тэхён осторожно вытирает лицо Ви, обходя синяк у его челюсти — тот, что остался со дня, когда старший мальчик ударил его в столовой. Никто того мальчика не наказал. Даже не спросили, почему он это сделал. Ви смотрит вниз, руки висят безвольно. — Тут ещё, — тихо говорит Тэхён, вытирая за ухом. Группа старших наблюдает за ними. Начинается шёпот. — Мерзость. — Всё ещё спят вместе, как младенцы. — Может, заберут одного, а второго оставят, как сказал директор.  Пара детей хихикает.  Близнецы не реагируют. Но плечо Ви напрягается. Пальцы сгибаются — и снова опускаются. Тэхён сушит полотенцем его кожу, челюсть сжата. Он не отвечает. Ответить — значит доставить им удовольствие. — Не тошнит от них? — громко бросает девочка. — Всё липнут и липнут. Как один человек с двумя головами. — Им, наверно, нравится. Смех. Ви поднимает голову. Смотрит прямо на альфу — того самого, из столовой, его звали Минсу. — Я надеюсь, тебя завтра заберут, — тихо говорит Ви. Мальчик моргает. — Что? — Надеюсь, тебя увезут. Звучит больше как приговор, а не пожелание. Ещё недавно мысль о том, что кого-то заберут, грела. Теперь от неё стало не по себе. Тишина разливается по комнате. Никто больше не смеётся. И вдруг — рывок. Минсу резко шагает вперёд и толкает Ви обеими руками в грудь. Тот отлетает назад, спотыкается об умывальник, чуть не падает. — Чё ты там пизданул? — скалится мальчишка. — Повтори. Тэхён успевает шагнуть вперёд, заслонить — но его тут же дёргают за плечо другой альфа из банды Минсу, и первый удар влетает сбоку. — Слышь, не геройствуй. Второй — в живот. Не сильно, но неожиданно. Потом третий. Уже в затылок. Минсу хватает Ви за ворот рубашки и тянет вперёд, как тряпку. Тот вырывается, но теряет равновесие, ударяется плечом об кафель. Не кричит. Только скрипит зубами. Пальцы дрожат. Тэхён поворачивается, бьёт кулаком наотмашь — попадает по воздуху. Тут же получает сзади — в почку. Потом второй альфа ногой бьёт по лодыжке. Он падает на колени, плечо срывается с опоры. — Хватай его! — Да бей нормально! — Уёбище. Альфа пинает, нога едва задевает голову. Второй хватает Тэхёна за волосы и тянет назад. Ви уже вцепился в рубашку Минсу, пытается укусить, кто-то визжит просто от зрелища и в этот момент дверь резко распахивается. — Вы что, блять, творите?! Голос взрослого — как выстрел. В комнату врываются трое. Один хватает Ви за руку, отдёргивает грубо, будто он виноват. Второй хватает Минсу, швыряет в сторону. Третий хватает Тэхёна за плечо, встряхивает. Другие альфы успели отскочить.  — Вам что сказали?! — Завтра отбор, уроды! — орёт женщина в халате. — Завтра! Кто на ваши побитые рожи внимание обратит?! Все дети молчат.  Ви стоит, покачиваясь, губа разбита, на подбородке ссадина. Тэхён не выпускает его локоть. Их разворачивают и выталкивают в коридор. — Умылись? Всё. Пошли отсюда. Они уходят молча. Драться здесь нельзя. Не потому что бить других людей это плохо. А потому что это приравнивается к порче товара. 

***

Комната для отбора — одна из тех, в которые детей обычно не пускают. Здесь чисто. Пахнет слабым дезинфектором. Окна завешены бежевыми шторами. Пол серый, гладкий. На стенах ничего, кроме большого зеркала, за которым скрывается комната для переговоров, оттуда видно зал. По центру — несколько мягких кресел, кофейный столик, графины с водой. В углу — взрослые с папками. От детей здесь требуется только одно — стоять ровно. Внизу слышны голоса — вежливые, неторопливые, все, кто приехал, уже давно знают, зачем они здесь, и просто соблюдают формальности: здороваются, обмениваются фразами, смеются.  Несколько детей хихикают — не от радости, а от напряжения, которое невозможно сдерживать в груди слишком долго; кто-то приглаживает волосы, кто-то прячет руки за спину, кто-то резко поворачивает голову, как будто это поможет показать себя с лучшей стороны. Тэхён и Ви не двигаются. Они стоят в конце, после омег, чтобы не привлекать внимания.  На Ви рубашка сидит плохо — коротковата в рукавах, и ткань натирает место под воротом, где осталась ссадина, полученная утром в умывальне; губа разбита, но он не облизывает её — просто держит рот закрытым. Тэхёну тяжело стоять ровно — рёбра саднят, каждое дыхание будто распирает изнутри, но он не двигается.  Мисс Джи проходит мимо. Её взгляд скользит по ряду, задерживается на них — не из интереса, не из сочувствия, а из тихого, накапливающегося раздражения: они не играют, не мельтешат, не лезут в глаза, как остальные; они просто стоят, и это раздражает больше всего — не знаешь чего ожидать. Тэхён смотрит прямо, не моргая, и когда их взгляды встречаются, он не отводит глаз, не делает ни одного лишнего движения, и именно это, возможно, заставляет её отвернуться первой. Дверь открывается, и в тот момент, когда первые гости входят, воздух меняется — становится густым, как будто в комнату вместе с ними заходит не просто запах чужих духов и уличного холода, а что-то тяжелее: ожидание, та самая возможность, которую все здесь боятся и одновременно жаждут. Взрослые входят медленно, по одному, с разной осанкой, с разной походкой, в одежде, которую дети видят только здесь — строгие костюмы, гладкие рубашки, туфли с красной подошвой, меховые воротники на пальто, тёмные очки и часы с блестящими циферблатами. У мужчины в первом ряду худое лицо и тонкие губы. Он не улыбается. Только коротко кивает кому-то из персонала и сразу проходит дальше.  Женщина следом за ним пахнет сладкими духами — запах тянется за ней шлейфом. Она улыбается, но не детям, а взрослым, как будто дети для неё не люди, а декорации. За ними идет молодой парень, выделяется на фоне остальных: лицо гладко выбрито, в жестах чувствуется напряжённость. Пальцы дрожат, неуловимо, но заметно; взгляд мечется, словно он ищет кого-то конкретного. Старается выровнять дыхание и все время облизывает вдруг пересохшие губы, когда взгляд то и дело возвращается к ряду омег.  Дети смотрят украдкой, каждый из них уже невольно представляет: этот мужчина мог бы быть папой, эта женщина — той самой, которая говорит “сегодня котлеты и мультики”, этот молодой — может быть братом, который будет забирать из школы. Никто не говорит об этом вслух, но каждый в строю хотя бы раз представляет, как эти шаги направляются именно к нему, как рука ложится на плечо, как голос говорит “вот этот” — и в этих воображениях у кого-то горит шея, у кого-то горло становится суше, кто-то перестаёт дышать вовсе. Мисс Джи заметила молодого парня почти сразу — ещё когда он только вошёл в комнату, слишком долго осматривался, будто он попал туда, куда он не верил, что попадёт. Она подходит к нему спокойно — не спеша, как к старому клиенту, хотя это его первый визит.  — Если вы чувствуете себя немного… неуверенно, — говорит она с лёгкой, почти деликатной улыбкой, — могу показать вам профильные варианты. Без лишних глаз, в отдельной комнате. Только те, что подходят под вашу специфику. Он не отвечает сразу, но плечи расслабляются, будто именно этих слов ему не хватало, чтобы перестать чувствовать себя посторонним. Она не ждёт подтверждения, просто делает едва заметный жест одной из женщин в стороне — и та тут же исчезает в соседнюю комнату. Мисс Джи с парнем следуют за ней, в ту самую переговорную за зеркалом.  — У нас есть несколько новеньких, — продолжает мисс Джи, всё так же спокойно, почти ласково, как будто продаёт не ребёнка, а вещь, — не испорченных улицей, с хорошими базовыми показателями и высоким адаптационным потенциалом. Он кивает. Нервно. Она замечает этот кивок и чуть смягчает голос. — Ваша задача — просто указать, кто вам приглянулся. Мы сделаем остальное. Никакой спешки. Он снова смотрит в сторону омег. В этот раз — чуть дольше. Чуть ближе к концу ряда. Его взгляд цепляется к тем, кто в самом конце ряда — к тем, кто стоит ближе друг к другу, чем остальные, чуть плотнее, чуть иначе. Он не сразу осознаёт, что именно в них его что-то цепляет — то ли лица, то ли поза, то ли молчание, не похожее на остальные. Мисс Джи прослеживает его взгляд и уже понимает, что он смотрит не туда. — Кстати, — говорит она всё тем же ровным тоном, но чуть мягче, будто между делом, — эти двое не омеги. Он моргает, словно не сразу понял смысл. Слегка поворачивает голову в её сторону, но не до конца. — Альфы, — уточняет она, и в голосе нет ни осуждения, ни удивления. Он сразу отводит взгляд. Резко. Почти как отвращение, но скорее — разочарование, неловкость, смешанная с раздражением, что он ошибся. — Покажите других, — говорит он глухо, не глядя на неё. — Омег. Только омег. Мисс Джи слегка кивает. Ни один мускул на её лице не дёргается, ни одна бровь не приподнимается. Она не из тех, кто комментирует вкусы. Её задача — направлять. — Конечно, — спокойно отвечает она. — Есть три подходящих профиля. Она делает едва заметный жест — и один из воспитателей уже выходит из зала, чтобы привести других детей.  Всех троих выстраивают у стены. Молодой парень сглатывает при их виде, он не подходит близко. Он просто смотрит, пытаясь убрать дрожь в пальцах, старается выглядеть прилично, то и дело поправляя часы на запястье.  Мисс Джи наблюдает со стороны. Её руки сложены на папке, и она не вмешивается — только направляет. — Вы можете задавать вопросы, господин — напоминает она. — Можете попросить показать документы, поведенческие тесты. Или просто сказать, кто из них удобнее. Он кивает. Слишком резко. Слишком охотно. — Этот слева, — выдавливает он, но голос ломается. Омега слева делает шаг вперёд, выполняет команду, глаза полны надежды. Гость сглатывает и снова облизывает губы.  — Запишем. Если захотите сопровождение или долгосрочную программу — отметьте позже. Сейчас просто знакомство. В общем зале все так же. Гости двигаются медленнее, увереннее, с тем спокойствием, которое появляется у людей, давно знающих правила этого места. Они не торопятся выбирать — они рассматривают. Пальцы скользят по страницам папок, кто-то задаёт короткие вопросы о возрасте и послушании, кто-то уточняет, как дети реагируют на смену обстановки, и каждый из них говорит так, будто обсуждает не живых людей, а партии товара со склада. Один мужчина с сединой у висков стоит в стороне, не подходя к детям, и говорит тихо, не повышая голоса — «покажите тех, кто старше десяти; у меня нет времени обучать кого-то с нуля». Женщина рядом с ним отмечает что-то в документе и добавляет, что предпочтительнее те, у кого нет истории конфликтов. Мисс Джи возвращается в общий зал так, будто и не уходила. Никаких эмоций, которые выдали бы разговор в соседней комнате. Она поправляет манжет, убирает выбившуюся прядь за ухо и становится на своё обычное место — чуть в стороне, но с такой точкой обзора, откуда видно всех сразу. Но все же губы у неё едва заметно дергаются от мысли о том, что к вечеру в её руках окажется тёплый конверт и привычный процент, который гораздо реальнее любых детских лиц, потому что лица сегодня уйдут по списку, а деньги останутся с ней. Пока она просматривала список и вычеркивала из него фамилию только-что купленного омеги, один из мужчин переводит взгляд на конец ряда пока внимание не цепляется за близнецов. — А эти двое что? — произносит он ровно, почти лениво. — Почему стоят так? В паре? Кто-то из персонала отвечает слишком быстро, слишком заученно: — Они альфы. Поведенческая связка. Лучше не разделять. Мужчина хмыкает, не скрывая брезгливого недоумения. — Странные. Сколько им вообще? — Достаточно, чтобы понимать команды, — торопливо вмешивается мисс Джи, будто сама так не считает. — И достаточно, чтобы молчать, когда нужно. Они проблем не создают. — В этом‑то и странность, — вмешивается другая женщина. Она чуть склоняет голову, как будто рассматривает экспонат в витрине. — Обычно такие дерутся, вызывающе себя ведут, пытаются доминировать. Эти стоят тихо. Слишком тихо. Нездорово, если честно, особенно если они альфы.  После короткого обсуждения о близнецах взрослые быстро теряют к ним интерес, добавляя, что будь они омегами — забрали бы двоих сразу.  Ви не понимает, что это значит. Тэхён тоже.  Но они помнят, что слышали за дверью кабинета. И смотрят на спины взрослых молча — не с обидой и тем более не с надеждой, а так, будто пытаются прожечь их насквозь. Взгляды двигаются дальше по ряду. — Этот, — говорит женщина с серым шарфом и указывает чуть в сторону. Мальчик на втором месте вздрагивает, будто ток прошёл по позвоночнику. Он быстро поднимает глаза, как его учили. На лице появляется улыбка. — Подойдёшь? — спрашивает мужчина, проверяя характер ребенка.  Мальчик кивает, губы дрожат, и он выходит вперёд. Его взгляд отчаянно ищет подтверждение — в лице взрослого, в ком угодно. Будто прямо сейчас ему дадут имя, дом, руки, которые будут держать и не отпускать. Кто‑то из других детей машинально тянется вперёд, будто тоже хотел бы. Кто‑то, наоборот, прячется за спину соседа. Гостю он понравился. Мальчика отводят к двери. Он оглядывается лишь один раз — на друзей и машет своей маленькой ладошкой на прощание, улыбаясь.  Разговоры стихают, осмотр заканчивается. Клиенты выходят кто по одному, кто парами. Их шаги становятся глуше, пока двери не закрываются окончательно.  — Разойтись, — говорит кто‑то из взрослых, даже не поднимая головы от списка, в котором теперь вычеркнуто несколько имен.  Строй распадается, и они идут к двери — группами, по двое, по трое, переглядываясь, шепча. — Ханёля забрали, да? Вот повезло! — А Сора? Её тоже. С той тётей в шубе. — Говорят, она в большой дом поедет, с лестницей… — А Минджу? Его куда? — Не знаю, я только заметил как он пошел в комнату за зеркалом… Эх наверное теперь поедет в теплый дом.  Имена перекатываются изо рта в рот, как будто если произнести их вслух, они не исчезнут окончательно. Кто-то завидует. Кто-то боится. Кто-то шепчет «повезло», а кто-то — «бедный». Тэхён и Ви идут последними. Их пальцы сцеплены крепко, почти болезненно, как якорь. Ви смотрит в пол, считает шаги. Тэхён смотрит прямо, ведёт его, как всегда. Почти у самой двери они чувствуют взгляд. Острый, цепкий, неприятно тёплый. Ви первым поднимает голову и встречает её взгляд. Не отводит. Тэхён чувствует это и тоже останавливается на долю секунды — ровно настолько, чтобы она поняла: они видят. — Чего уставились?! — резко рявкает она, голосом, от которого даже воздух в зале вздрагивает. Никто не отвечает. Ни один из них даже не вздрагивает. Ви только медленно моргает, а Тэхён чуть сжимает пальцы — не от страха, а будто чтобы не поддаться желанию сказать что-то в ответ. Мисс Джи щурится, щёлкает языком и резко отворачивается, делая вид, что ищет кого-то в списке. Близнецы выходят из зала, не разжимая рук.

***

Ночь. В общей спальне душно, матрасы скрипят, кто-то уже храпит. Большинство уже уснуло, но те, что постарше, всё ещё шепчутся — урывками, горячо, будто обсуждают что-то важное. — Видел, как она смотрела? Я думала она точно меня выберет. Она такая красивая.  — Интересно, они сейчас уже… дома, наверное… вкусняшки, плед, мультики, телевизор… — А может, у них даже ванна дома есть, прикинь? Смешки. Перешёптывания. Кто-то шепчет, что будут еще новые гости. Кто-то мечтает вслух, чтобы выбрали именно его. Тэхён и Ви лежат на своей старой, продавленной кровати у дальней стены. Их почти не видно в полумраке. И только когда всё затихает — один за другим затухают голоса, сон смыкает веки, а по комнате стелется ровное дыхание, — только тогда Ви чуть двигается. Его губы почти касаются уха Тэхёна. Он говорит медленно, шёпотом, будто боится, что его могут услышать: — Я… — Ви подаётся ближе. — Я тебе кое-что хотел сказать. Сегодня видел. — Что? — На лестнице. Когда нас в столовую вели, я обернулся. Там стояли двое взрослых, которые смотрели нас. — И что? — Они были рядом. Лицами. Очень рядом. А потом один взял другого за лицо… и наклонился вот так, — Ви не поднимается, только только два указательных пальца прижимает друг к другу. — И поцеловал. — Зачем? Ви пожимает плечами. — Не знаю, но потом они улыбались, наверное это приятно.  Он замолкает на пару секунд. Потом говорит совсем тихо: — Может мы тоже попробуем?  Тэхён молчит, но не двигается. Не отталкивает. И Ви тянется. Очень осторожно. И касается его губ своими — быстро, неловко, почти невесомо. Но этого хватило, чтобы у Тэхёна сердце стукнуло на долю секунды быстрее. Ви тут же отпрянул, прижавшись лбом к его плечу. — Всё, — прошептал он, ощущая как горят щеки.  Ви снова укладывается рядом. Под подбородком Тэхёна. Привычно. Как всегда. Только на этот раз — с чем-то новым внутри.  Только узел, связанный между ними, становится чуть толще. Чуть крепче. Чуть теплее.