Дивным цветом распустится папоротник

Ночь сегодня темная, безлунная. Только первый снег бережно укрывает промерзшую землю. Значит,  не придется возвращаться в свою деревню на ощупь, думает Антон. В хижине скрипят половицы, не умолкают разговоры вполголоса, пахнет травами и болезнью. Спустя несколько часов общения с духами над хилой, почти прозрачной девушкой, у Антона заметно убавилось сил и затекла шея. Внимательная хозяйка дома приносит чашку теплого супа и по-матерински приглаживает спутанные волосы. Она выглядит лучше, чем когда Антон только пришел в их дом, потому что подарил им надежду.  Хотя, пришлось долго объяснять: дело не в нем, а в духах. Они дали сил, напитали отвары и отогнали хворь от ее дочери. Антон был лишь посредником и зельеваром. Но слова пропускают мимо ушей и в обратную дорогу суют мешок с пирожками, а в саквояж маленькие ручки младшей дочки хозяйки прячут куклу.  Домой Антон возвращается за полночь и даже луна выглядывает из-за туч, провожая его до самой калитки.  Возвращаться в деревню каждый раз — будто закрываться в подвале. Таком странном и необычном. Поселение скрыто от других глаз, так как живут здесь различные магические существа, хтони и люди связанные с магией. Как Антон. Он тут чуть ли не единственный человек, от этого его так тянет к людям. Поэтому он ездит в соседние села, помогает своим даром и иногда лечит душу. Только к тем, кто еще верит или сам связан родословной с древним славянским родом.  Шаманом быть ответственно, но Антон другого не знает, он же потомственный. Все его предки жили здесь и знания передавали своим сыновьям и дочерям.  Антон хлопает дверью своей избушки и она отвечает ему скрипом и запахом трав.  До кровати добирается уже засветло, так как зелья сами себя не изготовят, а куры сами не покормят. К сожалению.  ***  Утро приносит новые хлопоты, бесконечное хлопанье двери и топот чужих ног. Только к обеду становится спокойнее и Антон садится за стол, чтобы измельчить тимьян, как к нему без стука заходит Журавль. Тому правила приличия не писаны, он же леший в десятом поколении.  — Шуша! Сегодня у нас сбор в избушке Яги, там будем Макара поздравлять с назначением, если ты не пойдешь, насильно уволоку!  Антон тяжко вздыхает, даже чабрец из чарки разлетается по столу. Такие мероприятия ему тяжело даются, ведь там есть Арсений. Сидит на печи и своими синющими глазами сверкает, отвлекает, зараза пушистая.  Но Макара поздравить нужно, тот теперь глава деревни, совсем важное Лихо. Не одноглазое, конечно, это все сказки для детей. И совсем не злой он, даже слишком добрый, на медведя похож. Хотя, обижающим лес точно не поздоровится.  — Дим, знаешь же, я лучше поработаю, вон меня в три деревни зовут и везде нужен позарез. Четыре депрессии, две роженицы с осложнениями и Баба Маша захворала сильно.  — Баба Маша твоя каждую зиму хворает воспалением хитрости! Просто руки ей нужны свободные, что поухаживают и пожрать приготовят на халяву!  — Мне же не сложно, ты знаешь. Журавль садится в кресло у окна и из-за своих светлых бровей сердито поглядывает. — Вот и к Яге не сложно! Макар, друг твой закадычный, между прочим, обидится если не придешь.  Так то оно так, но кто потом будет сердце больное Антоново лечить от тоски глубокой? Арсений эту тоску одним видом поселяет в груди и та его одного желая, расползается потом в одиночестве до размеров неба их необъятного. Но не скажешь же Журавлику, тот слишком деятельный, потом не отстанет, будет придумывать как свести их. Но ведь невозможно это. Арсению Антон неинтересен, как и любой другой или другая. Кроме Яги и Олеси.  Арс и Олеська правая и левая рука Яги — любимые ученики и защитники.  — Твоя взяла, Дим, но надолго не останусь.  — А надолго и не надо, Шушенька.  Антон смотрит вслед бодро уходящему Журавлеву и не может вспомнить, когда тот начал коверкать его фамилию так ласково. Наверное, еще в детстве.  ***  После тяжелого рабочего дня, хочется лечь в кровать да поплотнее закутаться в одеяло и листать ленту в социальных сетях. Да, прогресс и до них дошел, но только благодаря Антону, потому что кроме него он никому будто и нужен не был. Все привыкли магией своей обходиться, зеркалами да яблочками наливными. Но Антон уговорил знакомого домового, живущего в соседнем городе провести для них интернет. Жить стало легче, но все равно к людям поближе тянуло.  Антон себя всегда считал не очень вписывающимся в эту реальность. Слишком обычный, слишком человек. Да, с духами общается и крыло у него метафорическое есть, даже рука третья появляется, будто песню Пикника прямо про него и писали. Но — это только теневая оболочка, никак в жизни себя не проявляющая. Он обычный человек, просто со способностями и никто не может его в этом переубедить. Вон Олеська — кикимора и волосы у нее от рождения зеленые, но она их красит постоянно. У Журавля вместе с редкими волосами на голове растут листики настоящие и даже желтеют и опадают осенью. Ну об Арсении вообще можно не говорить. Тот весь из себя сказочный: Кот Баюн собственной персоной. Настоящий оборотень, но человеческая форма у него самая обычная, хотя он постоянно себе уши и хвост добавляет, просто потому что так больше нравится.  Антону тоже нравится, но от этого не легче.  Собраться к Яге он себя заставляет: насильничает над прической, успокаивая буйные кудри. Толстовку надевает новую и кроссовки, чтобы выглядеть получше.  В дверь огромной избушки не стучит, ему открывает Олеся, сразу повисая в объятиях. К ней присоединяется Журавль и потом Макар, и такой огромной кучей вваливаются за порог.  Жителей деревни собралось много, почти что все. Только дети и совсем старики остались по хижинам. Шумно, душно, но уют и общее веселье заражают Антона и вот он уже почти в центре огромного дубового стола, сидит рядом с Ягой и Макаром и разливает всем яркие настойки.  Прожигающий взгляд голубых глаз игнорировать невозможно, но он очень старается, хотя нет-нет и смотрит на печь. Арсений в животном воплощении сидит царственно на подушке и наблюдает не моргая, только голову свою черную слегка наклонив, да хвост пушистый свесив.  Хочется эту пушистость на свои колени, и за ушком чухать, но скорее гроза в ноябре случится, чем это чудо снизойдет до простого смертного.  Пока они поднимают чарки за Илью, Антон краем глаза видит шевеление на печи, а потом — около своего плеча воплотившегося Арсения. Стоит так близко, хвостом размахивает и к его стакану тянется. У Антона аж дыхание перехватывает, пальцы сами по себе разжимают стекло, а Арсений забирает, тотчас выпивает всю настойку. Остается только глазами хлопать и непонимающе смотреть на всех. А там уже веселье такое, что на выходку Арсения не обращают внимания. Все кроме Антона. Он никогда не видел, что бы брезгливый кот пил или ел с посуды еще кого-то!  Что же происходит, как на это реагировать? Единственное приходит в голову: надо покурить.  Антон выходит на морозную улицу и сразу затягивается терпкой сигаретой, только потом понимая, что Арсений вышел за ним и стоит напротив, глазами пытает. Черт бесшумный!  — Ты.. тоже хочешь?  — Хочу. Но не могу.  Антон не спрашивает, понимает, лучше не знать о чем говорит, чтобы не увеличивать дыру под ребрами.  Каждый раз он пытался. С того времени как оба стали смышлеными юношами, Антон старался сблизится, поговорить, узнать побольше. Но всегда натыкался на частокол с острыми наконечниками.  Арсений раньше так близко даже не подходил и к себе не подпускал. Сейчас же стоит, ушами шевелит и смотрит пристально, а по лицу его не прочтешь ничегошеньки.  — Будешь еще пить? — Арсений говорит так, будто шипит на него и Антон даже не курит, просто стоит растерянный, на эту красоту сказочную смотрит, а как ответить не знает. Может если скажет, что да, опять увидит как тонкие губы прижимаются к его стакану?  — Да.  Всегда да, для Арсения.  — Хорошо.  Растворяется также неожиданно, как появился, будто и не было вовсе.  Антон возвращается в избу, наполняет свой стакан и через секунду его выпивают чужие губы, оставляя половину. Они делят одну чарку весь вечер и Антон неизменно пьет с того же места, которого касался Арсений. Сердце стучит бешено, становится жарко и немного пьяно. Только вот Арсу, кажется, хоть бы хны, он стоит в сторонке, такой же собранный и трезвый, как в начале гулянки и подходит только, чтобы выпить половину настойки у Антона. Сопротивляться этой кошачьей шалости не хочется, даже споря со своим сердцем и мозгом.  Так получается, что избушку он покидает вместе со всеми, хотя и грозил Журавлю уйти раньше.  Его хижина находится в другой стороне от всех, на границе с лесной чащей, поэтому домой он настраивается идти один и где-нибудь по пути потрогать снег — очень нужно.  Когда он уже наклоняется к манящему сугробу, то слышит легкое покашливание. За его спиной собственной персоной стоит Арсений. В человеческом обличье, с неизменными ушками и хвостом. Вот это поворот.  — Я что-то забыл? — Антон недоуменно оглядывает себя, вспоминая: он точно был налегке, тогда что? Почему?  — Нет.  — А. Но.. почему ты здесь? — Провожаю тебя — Арсений говорит так, будто это само собой разумеется и он так делал сотни раз, но нет ведь.  — Э.. Хорошо. — Больше сказать нечего, так как в голове полнейшая каша. Приходится повернуться обратно и пойти, но шум шагов сзади очень отвлекает. Арсений почему-то идет не рядом, словно реально провожает, но как под конвоем.  В странном молчании они доходят до калитки, но Арсений вопреки всем ожиданиям не уходит, а первый забегает во двор, а потом в незапертый дом.  Так. Ладно.  Мысленную деятельность приходится оставить на потом, чтобы отряхнуться от снега и войти в дом самому. Арсения он находит на кухне, тот обратился котом и сидит на кресле, смотрит выжидающе.  — Ты будешь есть?  Кошачья мордочка мотает из стороны в сторону. — А пить? Чай? Молоко? — Все то же движение и презрительный взгляд напоследок.  А потом он и вовсе ложится головой на сидушку и закрывает глаза, показывая — разговор окончен.  Так, ладно. Ладно.  Антон так устал, он больше не может думать, а просто идет в спальню и раздевшись ложится под тяжелое одеяло.  Дома тепло, потому что с утра он хорошенько натопил печь. Сон уже забирает, но краем сознания Антон отмечает: в комнату почти бесшумно прокрадывается кот и запрыгнув на кровать, ложится у него в ногах.  *** Утром никакого кота нет. Ожидаемо, думает Антон и запрещает себе на что-то надеяться. Это же Арсений. Никто не знает, что у него на уме. Прошлая ночь ощущается сказкой, такие в его детстве зимними вечерами рассказывала бабушка, пока вязала у печи.  Жизнь идет своей колеей: опять разъезды в другие деревни, бесконечные настои и обычные деревенские хлопоты. К нему изредка заходит Журавль, Макар, а больше — никто. Ну и хорошо, так, как должно быть.  Иногда, одинокими холодными ночами Антон позволяет себе вспомнить юность и детство. Когда он еще пытался подружиться с Арсением и как потом пытался намекнуть о своих огромных первых чувствах. Тогда уже было понятно: ничего тебе, Антошенька, не светит. Арсений с его кошачьей плавностью, острым умом, красотой, ловкостью и самодостаточностью — не ровня обычному лопоухому пацану, пускай и шаману.  Зима за заботами проносится слишком быстро, уже потихоньку уступая дорогу весне-красавице. Пустота внутри Антона иногда цветет подснежниками, когда ему удается увидеть Арсения, проводить взглядом. Тот иногда тоже смотрит, но его взгляд колючий и холодный, а мурашки все равно появляются и вовсе не из-за страха. Поэтому, потакая слабостям своей души, Антон старается надеть на любую вылазку поярче шапку, или громче говорить с Журавлем, ярче реагировать на шутки Макара. Тогда Арс снова смотрит и этого хватает на целый вечер, чтобы крутить в памяти внимательные глаза перед сном снова и снова.  Одним утром Антон находит у крыльца кролика, не живого. На шее видны следы насильственной смерти и это.. пугает. Таких подарков он еще не получал и надеется, что больше никогда не получит. Может это чья-то шутка? Но зачем так шутить, в его деревне нет откровенных долбоебов, кому было бы смешно подбросить дичь к крыльцу! Он заворачивает маленького в старую футболку и идет на задний двор. Ямка получается не слишком глубокая, но этого достаточно, думает Антон и кладет туда  кролика, спешно засыпая землей.  И каждую секунду ему кажется, что за ним кто-то следит. На следующее утро он находит на крыльце три лягушки, в том же самом состоянии, что и тот кролик.  Через пол часа их ожидает точно та же судьба. В этот раз, пока копает ямку, Антон отчетливо слышит шевеление в ближайших кустах. Возможно, над ним кто-то, действительно, хочет подшутить.  Времени поразмышлять нет, дел много, ведь снег уже сошел и совсем скоро нужно готовить землю к посевам.  Через еще пару дней Антон находит на крыльце охапку первоцветов. Вот этому подарку он радуется искренне, улыбается и сразу относит цветы в дом, чтобы потом сделать из них вытяжку для противовоспалительного настоя. Первоцветы нелегко найти, тот, кто приносит ему эти дары, точно хорошо лес знает.  Весна уже совсем вошла в свои права: на деревьях маленькие листочки, солнце греет по-настоящему, а птицы вообще не затыкаются. Антону смешно думать, что их красивое пение можно перевести двумя словами: «Ебаться хочу». Такая вот нехитрая природа пернатых. Но вот у кого природа хитра от рождения — это Арсений.  В очередное утро, когда Антон находит у себя на крыльце новый дар — в этот раз сон-трава, вместе с ней он поднимает длинный кошачий ус. Для обычных котов этот ус слишком большой, а вот для Арсения — в самый раз.  Так Антон узнает своего тайного дарителя, но вопросов в голове меньше не становится. Хотя тяжелое чувство пропадает — Арсений вряд ли хочет навредить.  Теперь по мимо ежедневных подарков, Антон слышит шаги, шуршание и чувствует взгляд на себе почти постоянно. Арсений следует за ним как тень, но никак не показывает своего присутствия, только травами да цветами у порога. Все эти странные знаки внимания греют сердце, но дают опасную надежду одинокой душе.  Антон чаще оглядывается когда идет по тропинкам, все быстрее по утрам идет к крыльцу и каждый раз пытается высмотреть синие внимательные глаза.  Но, увы, они ему только снятся.  ***  Май встречает жителей деревни необычайно теплой погодой. А Антона — неожиданным гостем.  Ранним утром, вместо трав на порожке, Антон встречает старого знакомого. Домовой Ваня жил здесь, пока дом, в котором он обитал не сгорел, а хозяин не перебрался в Питер. Тогда Ваня переехал за ним.  Белобрысый кудрявый пацан ни капельки не изменился, тот еще чертенок магический, Антон немного завидует.  За чашкой чая Ваня рассказывает, зачем приехал. Оказывается, в соседнем от Вани доме-колодце умирает девушка, но болезнь ее врачами не лечится — это все домовые в округе говорят. Злой дух пристал к ней, зацепился за добрую душу и все жизненные силы у нее выпивает.  — Антон, ты наша единственная надежда. В Питере нет таких сильных шаманов как ты, одни шарлатаны. Твои духи и связь с лесной магией должны помочь. Антон вздыхает тяжко, но понимает — отказать не может, не в его это силах бросать людей, которым он может помочь.  Собирается тотчас и уже на следующий день — он едет в трамвае по центру. Питер встречает серой погодой и всюду пахнет сыростью, кофе и еще чем-то, что Антон объяснить не может. Чем-то могущественным. В Петербурге ему доводилось бывать ни раз и каждый приезд уезжать отсюда было все тяжелее.  Трамвай поскрипывает, убаюкивая сонных людей мерным покачиванием и Антону хочется ехать так всю жизнь.  Но вот нужная остановка, а потом — нужная парадная и очень темная квартира. Не в прямом смысле — тут воздух тягучий, опасно приторный. Антон старается меньше вдыхать, пока проходит в дальнюю комнату коммуналки и безошибочно находит девушку.  Несколько часов тяжелой работы высасывают у него почти все. Духи его в этот раз особенно благосклонны, но требуют много сил, так как Темный этот очень цепкий.  Ночь в изнеможении на полу, у кровати девушки — не самое приятное, но необходимое.  Зато победа над злым одержана — ей ничего не угрожает больше.  Антон, сначала, не спешит уезжать из Питера: катается трамваями, ходит по старинным улицам, восхищается, но внутри — беспокойно. Что подумал Арсений? Приходит ли? Оставляет свои дары?  Возвращается домой в сметенных чувствах. Ему никогда так не хотелось в родную деревню. А еще найти на пороге охапку трав.  Но, на крыльце ничего нет, даже травиночки. На душе становится тяжко, будто гирю на грудь положили и прижали силой.  На утро к нему приходит Журавль с Олесей, а Антон малодушно хочет увидеть только одно существо. Он старается быть гостеприимным: улыбается, кивает и отвечает на вопросы. Но по-настоящему включается только когда слышит дорогое ему имя от Олеси.  — Арсений будто заболел в последнее время. С печи не слезает, хотя раньше носился по каждую свободную минуту. Ест еще меньше! — Олеся говорит жестикулируя сильно и руками ударяя Антона от эмоций. Антон тоже готов себя побить, от вопросов так и рвущихся наружу.  — Ему влюбиться надо! Или.. может он уже? —Дима театрально хлопает глазами и смотрит внимательно на Олеську.  Антон аж дыхание задерживает и шевельнуться боится, ожидая продолжения.  — Ты что, не в курсе? Ему нельзя. Вот такого Антон не ожидал, настолько, что незаинтересованное лицо держать уже невозможно.  — Почему? — Ну и фиг с ним, пусть подумают, что угодно, но Антону необходимо знать.  — Есть проклятие, оно в стихах:  «Сердце, что любит — слабеет и стынет. Голос, что нежен — теряет всю силу. Дар твой великий — в свободе от уз, Лишь одинокий по-прежнему нужен». Никто не знает кто и когда его наложил, но это передают Коты Баюны друг другу из поколения в поколение, как непреложную истину. — Олеся оглядывает парней и многозначительно улыбается, будто выдала страшную тайну.  Для Антона так и есть. Он понимает, что это значит сразу же: ведь голос для Кота Баюна — его сила. Он может защитить и навредить им, но в их деревне Баюн только защитник и так было всегда. Арсений может развернуть случайно забредшего к ним человека, заставить охотников бросить оружие, а вандалов — не портить лес. Он может даже вылечить словом, но это ценой слишком большого количества сил.  Он не просто помощник Яги, он настоящий страж деревни и леса. А если выберет любовь — станет обычным.  Антон все еще не может поверить и переварить услышанное, даже когда остается наедине. Дела не делаются, мысли слишком напоминают запутанный клубок ниток, а из рук все падает. Когда Антон в очередной раз режет вместо травы свой палец, то все бросает и идет к той, что поможет этот клубок распутать.  ***  В избушке у Яги как всегда очень уютно и даже засушенные куриные лапки на стенах не портят вида.  Яга приглашает его за стол и наливает ядерно пахнущий ягодами чай, пока пара голубых глаз следит за ним с печи.  Антону так тяжело дается не смотреть в этот угол каждую секунду!  У него сердце бьется громко, потому что за эти дни он так сильно соскучился. Но приходится обратить внимание на Ягу, которая вяжет за другим концом длинного стола и совсем не смотрит на Антона.  — Ну, милок, задавай свой вопрос скорее, мне еще в лес идти.  По коже мурашки от глубокого голоса, а желания говорить больше нет, но нужно.  — Скажите, есть возможность снять древнее и очень сильное проклятие? — слова получаются слишком тихими, а во рту становится так сухо, еще и этот взгляд жжет, где-то в районе щеки.  Яга поднимает голову и смотрит серьезно прямо в глаза, а потом неожиданно начинает громко смеяться.  — Я думала, ты спросишь другое, касатик, — она улыбается своими наполовину серебряными зубами и зачем-то смотрит на печь.  Антон тоже туда смотрит. Невозможно не смотреть, как Арсений в человеческом обличье потягивается на печи выгибая спинку и упираясь своей пятой точкой почти в потолок.  — Ну скажите, пожалуйста! — Антон чувствует как горят щеки, поэтому выбирает продолжение диалога, хотя все еще звучит очень жалко и жалобно.  — Есть один способ. В ночь Ивана Купала, в лесу, на тайной поляне цветет папоротник алым цветом. Его найти можно только если ты чист сердцем и только в эту ночь. Если найдешь его — громко скажи почему хочешь снять проклятие и может тебе повезет, — Яга продолжает улыбаться и смотреть многозначительно на печь. Антон выдыхает с облегчением, он то думал что Яга скажет — это невозможно. А тут всего то найти цветущий папоротник, которые вообще никогда не цветут, легкотня.  Он благодарит Ягу и стараясь не смотреть в тот самый угол, убегает восвояси.  Ни на следующий день, ни через неделю Антон не находит ни одного дара на своем крыльце. Более того, он даже не чувствует чужого присутствия, и духи его не чувствуют, только головами качают, когда Антон спрашивает в очередной раз.  Работу он делает на автомате, даже вставшие на ноги с его помощью люди больше не радуют так, как раньше.  Дни тянутся в тягостном, сером ожидании. Пустота на крыльце каждый день напоминала Антону о потере, о которой он даже не подозревал, пока не лишился этих странных, трогательных знаков внимания. Он чувствовал себя так, будто кто-то выключил солнце, а он и не заметил, как сильно оно грело. Мысль о папоротнике не давала ему покоя. Это была тонкая, почти безумная надежда, но другой у него не было. Он проводил дни перечитывая книги и свитки, которые у него остались от предков, пытаясь выведать хоть какую-то зацепку про этот цветок. Даже спрашивал у своих духов, но те качали головами и отвечали, что папоротники не цветут — это даже на их стороне известно. Цветущий папоротник — миф, легенда, которую никому не удалось проверить.  Теперь встретить Арсения даже у Яги стало невозможным: Антон замечал только хвост пару раз, пока и тот не скрывался из виду.  Лето захватило хлопотами, давая выдохнуть только вечерами, ощущавшимися еще более одинокими, чем раньше. А ночь на Ивана Купала пришла неожиданно.  Антон хоть и ждал ее каждую минуту свободного времени, но все равно случилась как обухом по голове. Сегодня первый раз с того момента, как он узнал о цветке, сердце сжалось в страхе, противный голосок в голове спрашивал снова и снова: а что если не сумеешь найти? Есть у тебя еще идеи? Сдашься?  Нет, Антон не сдастся. Не получится сейчас — пойдет искать по миру, что сможет Арсения избавить от несправедливых оков.  Он точно знает, чтобы не совершили раньше эти Коты — его Арсений самый хороший на свете.  Но голосок в голове упрямо шепчет: откуда ты знаешь? Вы никогда не общались толком! Хочется крикнуть: Но я вижу и чувствую!  ***  Воздух после сумерек становится все более густым и сладким от запахов трав и магии. Она в каждом дуновении ветра, в любом существе и растении. Антон чувствует, как воздух в прямом смысле обволакивает каждую клеточку тела и распрямляет плечи, ощущая под лопаткой крыло, которое в обычные дни расправляется только во время общения с духами. Духов он сегодня тоже отпустил — у них свой костер, подальше от живых.  На большой поляне уже слышится треск поленьев и звонкие голоса, поэтому Антон ускоряется, подходя сразу к самому большому костру. Все его друзья, знакомые и их вторые половинки уже тут, в белых рубахах и платьях танцуют под отблески огня.  Макар своими огромными ручищами обнимает хрупкую мавку и смотрит так нежно на нее, что Антон сразу отводит взгляд.  Журавль танцует с Олеськой и Максом и тут ясно видны искры и буря чувств. Почему бы и нет, конечно, на Олесе же нет проклятья, можно и сразу двоих любить! Антон сжимает кулаки и отворачивается, чтобы больше не смотреть на счастливые лица и сразу натыкается взглядом на Арсения.  Он сидит на пне, вдали от всех, так далеко, что свет от костров еле освещает его одинокую фигуру.  А что, если, в эту же минуту Арс думает о том же, что и Антон? Антон то волен любить, и, правда, радуется за друзей, а вот за Арсения в груди колет острой болью. Надо идти сейчас, решает Антон, пока все заняты весельем и пока ночь на самом пике своих сил.  Он еще пару секунд смотрит на тонкий и такой родной силуэт и скрывается в чаще.  Крыло не задевает веток — оно само соткано из магии, но светится ярко, помогая обходить коренья и не наступить на какую-нибудь мелкую хтонь. Антон не знает куда ему идти, просто стремится вперед, а деревья расступаются перед ним. Ему кажется, что даже птицы умолкли или тоже танцуют у своего костра и в этом дремучем лесу есть только он и его жгучее желание. Он перекатывает его на языке, когда замирает на внезапно возникшей поляне.  Она крошечная, затерянная между исполинских елей, и в центре её, словно капля крови, пульсирует алым светом цветок папоротника. Сердце Антона колотится так, что становится трудно дышать. Он делает шаг, потом другой, боясь спугнуть это невозможное чудо. Колени сами подкашиваются, и он опускается на влажную от росы землю. — Ради него, — говорит он громко, глядя на цветок. Его голос звучит чётко в звенящей тишине. — Всё ради него. Я хочу снять проклятие. Не для себя. Чтобы он больше никогда не был один. Чтобы он мог выбирать, не боясь потерять себя. Он заслуживает быть свободным в любви. Слова заканчиваются и Антон  замолкает, ожидая. Но ничего не происходит. Цветок лишь мерцает, безмолвный и прекрасный. Отчаяние, острое и холодное, подступает к горлу. Неужели это не работает? Неужели всё зря? И тогда из тени старой ели, прямо за его спиной, раздаётся тихий, но неожиданно нежный голос: — Глупый. Совсем глупый шаман. Антон резко оборачивается, сердце уходит в пятки: Арсений стоит в двух шагах, его лицо бледное в призрачном свете цветка, а глаза горят голубым огнём, который Антон никогда не видел раньше. — Яга... — начинает Антон, но слова застревают в горле.  — Яга ничего мне не говорила, я же был тогда на печи, забыл?  — отрезает Арсений. Его уши нервно дёргаются. Он делает шаг вперёд, и его голос дрожит, теряя привычную надменность. — Ты правда веришь в эту детскую сказку? В эту отговорку для трусов, которые боятся... боятся вот этого? — Он резким жестом указывает на пространство между ними. — Но... твое проклятье..— еле выдыхает Антон. — Ты же не можешь, ты потеряешь себя если…  — МОГУ! — голос Арсения звучит с такой силой, что с ближайшей ели с шумом слетает птица. Он дышит чаще.— Я могу всё, что захочу! И мое существование ... — он замолкает, подбирая слова, и говорит уже тише, с надрывом: — Вся сила не в моём голосе, Антон. Она никогда в нём и не была по-настоящему. Она была... в тебе. В твоём упрямстве. В твоих глазах, которые на меня смотрят, будто я чудо. В этой боли под рёбрами, которая появляется у меня каждый раз, когда ты уезжаешь к своим людям. Я пытался её... уменьшить. Мёртвыми кроликами. Проклятыми лягушками. Дурацкими цветами... Но она только растёт! Арсений замирает, словно обессилев от этой тирады. Он стоит, сжимая кулаки, и смотрит на Антона с вызовом и такой уязвимостью, от которой у того перехватывает дух. — Так что никакого проклятия нет, — выдыхает Арсений. — Есть только мое желание быть с тобой. И мой страх. Вот и вся правда. И если ты сейчас скажешь, что это не взаимно, я... я... Он не успевает договорить. Антон поднимается с колен и сокращает между ними расстояние. Он не говорит ничего. Он не может. Всё, что он может — это протянуть руку и коснуться пальцами щеки Арсения, чувствуя, как та горит. Арсений дергает кошачьими ушами , его глаза расширяются, а после он прижимается к Антону, целуя его с той самой жадностью, с какой сейчас говорил все эти слова. О которых Антон даже мечтать не смел. А сейчас — отвечает на этот отчаянный поцелуй с тем же рвением и улыбается внутри себя, чувствуя, как целые тысячи солнц загораются у него в груди. Свет папоротника позади них медленно угасает и лепестки сворачиваются. Его работа сделана. Когда они ,наконец, разъединяются, чтобы перевести дух, Антон, всё ещё не веря, касается губ Арсения кончиками пальцев. — Значит кролики это...? — Это значит «я пытаюсь», — бурчит Арсений, прижимаясь лбом к его плечу. — А лягушки... значит «смотри на меня». А цветы... — он замолкает, и Антон чувствует, как по его щеке расползается румянец. — Цветы... это «люблю». По-кошачьи. — По-кошачьи, — повторяет Антон, и его охватывает такой приступ нежности, что он снова притягивает Арсения к себе, чувствуя, как тот наконец расслабляется в его объятиях, и его тихое, довольное мурлыканье заглушает собой все песни и шорохи волшебной ночи. *** Они идут из леса уже рука об руку и Антон постоянно поглядывает на Арсения, до сих пор своим глазам и  мокрой ладони в чужой руке не веря.   Лес пропускает их легко, ветви расступаются, а светлячки освещают им путь. Не сговариваясь минуют празднество и сворачивают сразу к дому Антона. Только у крыльца Арсений тормозит, отпуская ладонь и сердце ухает вниз. Неужели уйдет сейчас?  — Можно.. я прикоснусь к твоему крылу? — Арсений говорит явно смущаясь и глаза прячет.  А Антон сначала кивает удивленно, а потом до него доходит и удивления больше становится.  — Ты его видишь? — как он вообще забыл, что крыло выпустил! — и руку тоже? В ответ только кивок и лукавая улыбка, но Антон уже плывет, хотя прикосновений почти не чувствует.  Будто что-то теплое касается и все. Но сердце-то, оно чувствует и пробивает грудную клетку от незамысловатых касаний.  Наисследовавшись, Арсений отпускает и так уже истончившееся на исходе магической ночи крыло и первым исчезает за дверью. Антон когда заходит за ним, вдруг понимает, что впервые не знает что ему делать у себя дома. Как себя вести и что нужно, чтобы этот непредсказуемый кот не ушел — мысли, вытесняющие сейчас все остальные в бедной головушке Антона.  — Может чаю? — неуверенно пробует, но сразу видит нахмуренные брови и резкий моток головой. — Молока?  — Ты вроде не Иванушка, а дурачок. — А? — Антон в растерянности даже  обувь не сразу снимает, а когда расправляется с ней, Арсений уже чем-то шуршит в глубине дома.  Про спальню Антон думает в последнюю очередь, когда ищет проворного кота, но тот находится именно там.  — Ну что стоишь? Али приглашение тебе нужно, цветочек аленький? Собственные горячие щеки Антон только после этого сравнения замечает, а причина сидит как ни в чем не бывало, на цветастом лоскутном пледе, забравшись с ногами на кровать и хвостом своим пушистым машет.   — Иди ко мне, любиться будем.  Вот тут все здравые мысли пропадают совершенно и Антон на негнущихся ногах, ведомый одному Арсу известной силой, оказывается у края кровати. Ладошки потеют нещадно, но вытирать их стыдно сейчас, тем более, если этот бесенок выглядит на его постели настолько соблазнительно, даже ничего не делая.  Кажется, Арсений слышит его мысли и в следующий секунду одним движением руки валит Антона на себя. Нос против воли вжимается в горячую шею и в паху затягивается узел когда.. когда он слышит мурчанье.   Мурчанье, мать ети! Просто контрольный в голову.  От совершенно бесстыдных звуков у Антона крышечку срывает окончательно, а неловкость за себя улетучивается и вот он уже вылизывает тонкую кожу за человеческим ухом, а рукой зарывается в кошачье.  Боги, да он об этом и мечтать не мог! А чертенок с пушистым хвостом, этим самым хвостом его за бедро обхватывает, да мурлыкает в голос.  — Какой же ты..  — Великолепный, знаю. Просто полюби меня уже скорее, — шипя говорит Арсений и ногами своими за поясницу цепляется, выбивая окончательно весь воздух из легких  Антона.  — Так я люблю тебя, давно люблю, Арс.. — но договорить ему не дают, нагло переворачивают на спину и бесцеремонно усаживаются прямо на пах.  — Я знаю! Не так, по-настоящему. Кусай, целуй. Раздень наконец! Возьми меня, глупый шаман, — И чтобы наглядно показать свое нетерпение Арсений ерзает на бедрах. Член уже стоит так, что трение через льняные уже болью ощущается, но Антон так счастлив и возбужден не был никогда.  Только когда он переворачивает их обратно, снова нависая над Арсением и тут же начиная его раздевать — становится еще лучше. Пальцы дрожат, путаются в завязках, но Арсений не помогает, лишь наблюдает горящим взглядом, и его мурлыканье становится громче, когда обнажается грудь, а потом и весь торс. Антон замирает, рассматривая его. Тело Арсения —  завораживающая картина, от которой не оторваться: тонкая кожа , но упругие мышцы и россыпь родинок. Невероятно красиво. Антон проводит ладонью по животу, чувствуя, как пресс напрягается в ответ, и слышит сдавленный вздох. — Перестань глазеть, как на диковинку, — шипит Арсений, но его хвост обвивается вокруг запястья Антона, притягивая его руку сильнее к груди. — Ты и есть диковинка, — честно отвечает Антон, наклоняясь и касаясь губами его ключицы. Слышать высокий стон — настоящее наслаждение. Губы уже скользят ниже, задерживаются на одном из сосков, чувствуя, как тот твердеет на языке, и в ответ Антон слышит не мурлыканье, а низкий, сдавленный стон. Руки Арсения впиваются в его волосы, не то подталкивая, не то удерживая. — Антон... — его имя, произнесенное чужим голосом звучит, как просьба и приказ одновременно. Больше ждать невозможно. Антон сбрасывает с себя оставшуюся одежду, и, наконец, их обнаженные тела соприкасаются. И это как удар током, как самое живое чувство.  Арсений выгибается навстречу, его ноги обвиваются вокруг бедер Антона, пятки упираются в ягодицы, заставляя плотнее прижаться. Антон не против, он и не может сейчас по-другому. Оторваться от Арса — равноценно изощренной пытке  — Готов? — хрипло спрашивает Антон, и дождавшись кивка, достает из тумбочки пузырек с маслом. Его руки все еще дрожат, когда он наносит прохладную склизкость на пальцы. — Не тяни, — требует Арсений, его голос срывается на высокую ноту, когда первый палец осторожно входит. Такой тугой и невероятно горячий внутри. — Еще... Давай же... — и невозможно жаждущий.  Антон, подчиняется его нетерпеливым ругательствам и мурлыканью и скоро добавляет второй палец, растягивая, готовя. Смотрит на лицо Арсения — глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне, по лицу разливается алая краска. Он прекрасен в любом своем проявлении, но сейчас — особенно. Когда Антон, наконец, толкается одним плавным движением — мир сужается до единого оглушительного стона, который вырывается из них обоих. Они замирают, слившись в одно целое, прислушиваются к бешеному стуку сердец. Антон чувствует каждое микроскопическое движение внутри Арсения, каждое сжатие его мышц. И ему так хорошо, что хочется кричать.  — Двигайся, — шепчет Арсений, его ноги сильнее давят на поясницу. — Пожалуйста... Это «пожалуйста» стирает последние остатки сомнений. Антон начинает двигаться, сначала медленно, осторожно, пытаясь  отыскать ритм. Но скоро находит его — и чувствует, как они друг-другу передают дрожь.  Соленый вкус пота на губах, хватка рук на спине, глухое, довольное мурлыканье, когда он попадает в нужную точку — преступное удовольствие.  Арсений не стесняется своих звуков: он стонет, рычит, шепчет его имя, а когти, настоящие, острые когти, которые он, видимо, не смог убрать — впиваются в плечи Антона и оставляют на коже ощутимые царапины. Но боль лишь подстегивает, делает все острее.. реальнее. Антон теряет счет времени, ощущениям, всему. Он просто чувствует жар Арсения под собой, упругость мышц, влажную кожу и спутанный узел удовольствия, нарастающий где-то глубоко внизу.   Он смотрит в синие, немного влажные глаза Арсения и шепчет все, что приходит в голову. Какие-то бессвязные слова о любви, о красоте, о том, как долго он ждал. Кончает он внезапно, сокрушительной волной, вырывая из груди глухое рычание. Через мгновение, с парой последних, самостоятельных и резких толчков — кончает Арсений. Его тело изгибается дугой, а стон застревает в горле, превращаясь в беззвучный выдох. Антон еле приоткрыв глаза видит, как черный хвост вытягивается в струну и пушится в момент оргазма. И это именно то, что хочется видеть каждый раз.  Они оседают и прилипают друг к другу не противясь усталости.  Тишину нарушает только тяжелое дыхание и постепенно стихающее, довольное мурлыканье.  Антон чувствует как чужая рука обнимает его, прижимает к себе, а длинные пальцы медленно водят по вспотевшей спине. Как же приятно.  — Ну что, — выдыхает Арсений прямо в ухо, и в его голосе появляются игривые нотки — снял проклятие, шаман? Антон фыркает, слишком уставший и счастливый, чтобы подбирать слова. — Какое там проклятие... — бормочет он, зарываясь лицом в его шею. — Я готов еще тысячу папоротников отыскать, если каждые поиски будут заканчиваться так. Арсений не отвечает, но замирает так заметно, а Антону кажется, что он в данную секунду лежит с каменным изваянием.  — Ты.. не уйдешь? — и голос такой слабый, не слышный почти.  — Я в своем доме, Арс, куда мне нужно уйти? — говорит устало, но понимает, что если тот скажет проваливать, то Антон уйдет не сопротивляясь.  — Ну, к людям своим, — а вот это уже звучит резко, рычаще, словно защитное заклинание.  Антон даже голову поднимает тяжелую на пару секунд, чтобы в синие глаза посмотреть и понять — правда боится. — Арс. Я никуда теперь не денусь. Ни за что. Буду любить твое кошачье величество денно и нощно.  Антон расслабляется, только когда слышит облегченное фырчанье, а потом громкий и такой летящий смех.  Он прижимается к Арсению еще ближе, чтобы прямо намертво, навечно и говорит так тихо, что звуки сверчков из открытого окна почти заглушают слова: — Мы будем счастливы теперь и навсегда.