Недостаточно

— Ты победил, Арт, победил, — беспорядочно повторяет Патрик, вцепившись руками в Арта, раскачивая их из стороны в сторону. Арт ничего не слышит: ни рева стадиона, ни крики Таши, которая наверняка вне себя от счастья — хотя утром он видел, как жена оставила обручальное кольцо на тумбочке — он не слышит и Патрика. В ушах гулко отдается стук собственного сердца и глаза жжет от непролитых слез. Сквозь пелену чего-то между эйфорией и черной дырой в груди Дональдсон слышит, не целиком, какими-то отрывками слово: победил. Победил, и, если честно, это больше, чем он может вынести. Да, Арт всегда был слабаком. Он вновь теряет опору. Ноги подгибаются, слезы текут по мокрым щекам, пот, который никак не может остановиться, пропитывает форму и Арт запоздало понимает, насколько жалко, даже несмотря на свою победу он выглядит. Вокруг него — руки. Руки обнимают его, больно впиваются в спину, руки сжимают его крепче. На секунду кажется, что руки защитят его от камер и от разговора с Таши, от нежеланного кубка и Дональдсон улыбается. Он отпускает Патрика и падает на колени. Это больно, в его-то годы, но тело затихает, и Арт находит в себе силы посмотреть на Патрика: сначала снизу-вверх, но потом Цвейг опускается, и все равно — Дональдсон смеется — остается выше. Он всегда был выше, но когда Патрик прижимает их лбы друг к другу, запуская руки в потные волосы Арта, это забывается. Дональдсон всегда помнил его именно таким: равным. Находящимся рядом. Они смеются, почему-то смех Патрика звучит глухо и прерывисто, и, найдя в себе смелость открыть глаза, Арт столкнулся с такими же покрасневшими и влажными глазами: — Ты поймал меня, — смеется он, улыбаясь так, что кажется, что лицо просто расколется от этого. В ответ Патрик мелко кивает. — Да, я это сделал, — он соглашается и тут же меняется в лице, — Прости меня. Это может быть «Прости за то, что я трахнул твою жену», или «Прости за то, что я тебе поддался», Арту очень хочется, чтобы это было «Прости за то, что я ушел», но, скорее всего это что-то, что одновременно имеет отношение ко всему, и ни к чему не относится вообще. Наверное, если бы Патрик переспал с Таши хотя бы три года назад, если он уже это не сделал, Дональдсон бы убил его, но теперь он не чувствовал ничего по отношению к этой измене и все, потому что Патрик все равно обнимал его. — Ничего, Патрик, это ничего, — улыбка Арта становится мягче, более настоящей, это больше не та нервная пародия на счастье и неверие в него же, — Я понимаю, — Дональдсон наконец находит в себе силы поднять руки и обхватить голову Патрика в ответ. Его волосы такие же мокрые. От него воняет. О боже, как же от них воняет, — В этих трусах ты выглядишь как идиот, — они все еще не отлипают друг от друга, будто стараясь наверстать упущенное за годы порознь. — О, брось, они очень стильные. А где твои кудри, Арти? — Патрик ерошит волосы Арта и преступно отстраняется. Дональдсон открывает рот, чтобы возразить: нет, нет, не покидай меня, останься со мной здесь, просто не уходи, но тут в голову бьет резкий голос Таши. Он не оборачивается, он просто берет руку, которую Патрик протянул ему. Арт встает, и Цвейг — боже, дешевый позёр — поднимает его руку вверх, как в гребанном боксерском матче. Дональдсон опять смеется и чувствует эту прижимающую к земле усталость. Кажется, что он еще никогда: никогда так не играл, никогда так не улыбался и никогда не был ближе к Патрику Цвейгу, чем в момент, когда их разделял корт. Было наивно думать, что их улыбки, когда все стало явным, могли починить мост длинной в тринадцать лет, но это было началом. Это точно было началом, потому что Патрик держал его руку, потому что люди кричали его имя и Цвейг кричал его вместе со всеми. Мельком Арт подумал о том, какими прекрасными выйдут заголовки. «Лед и пламя: воссоединение», «Можно ли вновь ожидать Арта Дональдсона и Патрика Цвейга в одной команде?» и простое «Арт Дональдсон одержал победу в Челленджере». Поймав взгляд Патрика, Дональдсон увидел его ухмылку, и, может быть Цвейг тоже представил себе это. Он не расцепил их руки. — Поздравляю, мужик, — ухмыльнулся Патрик, будто бы через силу. Арт понимал, что до него начал доходить проигрыш, что его эго наверняка уже не выдерживает это. Как Арт чувствовал себя, проиграв Патрику тринадцать лет назад? Он всегда обманывал себя, говоря, притворяясь, что этот проигрыш ничего не стоит. Он нашел в себе силы улыбаться и делать вид, что ничего не произошло: дружить с Таши, сидеть, соприкасаясь коленями с Цвейгом, звонить и писать ему смс, позволять отнимать свои руки ото рта, когда от нервов опять хотелось кусать ногти. Арт убедил себя в том, что ничего не произошло: они ведь уже проигрывали друг другу. Теннис ведь никогда не стоял между. Тем временем внутренности сгорали от смеси детской обиды, разочарования, страха и чего-то нового, странного и до ужаса стыдного. Это что-то растекалось в груди так же, как в детстве по новым шортам растекается пятно мочи, вот только штаны можно было отстирать, а Арт все еще просыпался по ночам, впиваясь ногтями в ребра, потому что даже за тринадцать лет не смог справиться с поражением. Время не лечит. Время делает хуже. Сначала Арт позволил Таши встать между ними: она медленно просачивалась в каждый из разговор и была в каждом тренировочном гейме; а потом позволил себе потерять Патрика, из-за того, что чувств внутри было слишком много. Дональдсон хотел думать, что делает лучше, но стоя рядом с Цвейгом, наконец восстановив дыхание и утерев глаза, которые щипало от пота и слез, он чувствовал себя идиотом. Нет, не чувствовал. Он знал, что совершил ошибку, когда попросил Таши стать ее тренером, когда трахался с ней, когда они поженились — даже без предложения руки и сердца — когда у них родился ребенок. Вечером накануне матча он заснул, чувствуя себя униженным. Это было как все тринадцать лет их отношений: нерешительность, стыд и призрак человека, который застыл между ними. Арт задавался вопросом, успокаивает ли Патрика его победа, но теперь и ее не осталось. Дональдсон вновь боролся с собой, чтобы вновь позорно не вцепиться в Цвейга, молча обещая, что никогда не уйдет, предлагая себя вместо всего, что было отнято у недавнего друга. Арт ужасно боялся, что «только его» будет уже недостаточно. В конце концов его всегда было недостаточно. — Один-один, — Арт хотел, чтобы Патрик понял: это обещание. Это обещание не заканчивать на этом. Не заканчивать награждением, где рядом с Артом стояла Таши, рядом, но дальше, чем когда-либо, а Патрик смотрел — только на него — из толпы, и ухмылялся. Зная Цвейга, зная, как знают повадки соседа, чьего имени ты никогда не слышал, можно было ожидать, что он исчезнет, но это было бы слишком просто. Арт сделал прыжок веры, чтобы победить, а теперь ему оставалось — только и всего, впервые выдержать натиск обстоятельств и не сломаться. Не начать выкручиваться, заводя осторожные острые разговоры, не исчезать, не прятаться и не бояться. Он до сих пор спал, закутавшись в одеяло, он позволял Таши вести его, играть им и играть с ним, но теперь не осталось защит и стен. Твердая решимость. Необходимость разобраться во всем здесь и сейчас. Отчаянное желание сделать что-то правильно. Болезненная уязвимость перед тем, кто когда-то был ближе брата. Шесть букв: прости. О, Арт никогда не любил извиняться. В этом он и Патрик были чертовски похожи. В душевых, когда адреналин спал, после переглядок с Таши, тяжелыми поздравлениями и договором: «Нам надо поговорить», Арт буквально заставил себя отвернуться к стене. Конечно Патрик Цвейг выбрал именно ту кабинку, что была напротив, и определенно хотел прожечь в его спине — или заднице — дыру. В голове Арт рисовал себе, как мочалка спускается вниз: от шеи до бедер, а с губ Цвейга не сходит ухмылка. От фарса хотелось ударить себя по голове: день назад они буквально сидели в сауне полностью обнаженными и, ну, Арт так точно, пожирали друг-друга глазами, а полтора часа назад… Было нечего стесняться, но Дональдсону хотелось спрятаться и отсрочить контакты — такие контакты — на самые дальние сроки. Патрик считал по-другому. — Отличная задница, Арт. Как всегда, — от издевательского и, нет, ему не хотелось это признавать, чертовски горячего тона хотелось лезь на стену. Дональдсон с тройным усердием принялся натирать себя парфюмированным гелем, который ему покупала Таши. В пансионе у Патрика была дурацкая привычка врываться в душевую, когда Арт мылся и отвешивать какой-нибудь сальный комплимент, от которого у Дональдсона алело все от ушей до плеч. Со временем он отрастил броню, защищающую от смущения и Цвейг потерял интерес, но теперь… Блять, почему это должно было быть так неловко? — Просто делай свое дело, Патрик, — раздраженно бросил Арт, против воли обернувшись. По его телу стекала вода, кое-где виднелись следы пены, дорожка темных влажных волос спускалась от груди к… Арт заставил себя перевести взгляд на лицо Патрика, и он, черт возьми, воспринял это как приглашение. У Дональдсона не было других объяснений тому, что в следующую секунду Цвейг сократил расстояние между ними и буквально впился губами в его губы. Арт инстинктивно запустил руку в его волосы, теперь пахнущие дешевым шампунем, и ответил с не меньшим рвением. Сталкиваясь коленями, ударяясь о стенки кабинки локтями и плечами, стукаясь зубами, они целовались так, словно это был матч: еще один гейм. Арт не собирался проигрывать. — Ты ужасно целуешься, — Цвейг отстранился и ухмыльнулся, глядя Арту в глаза. Это была провокация, за такое ему бы наверняка вынесли предупреждение на корте, но Дональдсон не был готов так просто ему поддаться. — Заткнись, — и он вновь поцеловал Патрика, абсолютно недоумевая, почему они не делали этого раньше. Столько времени было потрачено впустую: сначала вместе, а потом порознь, если можно было быть рядом, и думать не о ненависти, болезненном отсутствии и тоске, но о том, как же им обоим мало друг друга. Приятная тянущая тяжесть в животе копилась с того момента, как Патрик смотрел на него в перерыве, потому что — уже не было места увиливанию и стыду за свои желание — Цвейг, черт возьми, был самым горячим человеком, который когда-либо ходил по этой земле; но когда Патрик потянулся к члену Арта, он был вынужден остановиться. В любое другое время Дональдсон бы сказал «да». Если бы Цвейг был умнее, или — Арт гнал от себя эту мысль — если бы его было бы достаточно, то он, вероятнее всего, сам бы полез к Патрику в штаны, потому что сдерживаемая нужда в нем была сильнее всего. Сильнее соперничества и ледяного взгляда Таши, который Арт был не способен выдержать. Жена ждала его дома и внутренности сжимало от того, что ему придется уйти первым и впервые сделать шаг без привычно поддерживающего острого взгляда за спиной — Патрика или Таши, это было уже неважно. — Что-то не так? — Патрик как будто на самом деле не понимал, что. — Не сейчас, ладно? — попросил Арт, не в силах придумать себе более пристойное оправдание. — Ладно, — хмыкнул Цвейг, и, словно ничего не произошло, забрал свои вещи, выключил все это время бегущую воду и пошел в раздевалки, — Отлично пахнешь, Арт. — Сука, — прошептал Арт, словно боясь, что его услышит судья. В его голове все было иначе. Пункт номер один: не целоваться с лучшим другом. Хотя бы до выяснения отношений. Хотя бы не в душе, чертовски холодном душем, потому что кто-то из них задел кран. Арт определенно уже был чист, но он упрямо продолжал стоять под струями, надеясь, что та грязь — следы собственных ошибок и губ Патрика на шее утекут в слив, на решетке которого чернели пятна, вместе с водой, все еще холодной. Дональдсон раздраженно выкрутил кран. Может быть ему повезет и в раздевалке больше никого не будет: ни неловкости, ни краснеющих щек, ни неопределенности. Главная неопределенность сидела на скамейке и никуда не собиралась уходить. Патрик, черт возьми, даже не надел футболку, хотя в кафельном помещении было холодно, особенно после душа. Ладно. Ладно. Они обязательно поговорят позже, но сейчас Арт сделал вид, что он один и молча подошел к своему шкафчику. «Лили капризничает. Я уехала. Вызовешь такси?», — Таши написала ему полчаса назад. Дональдсон знал ее достаточно хорошо, чтобы знать, что это всего лишь предлог, потому что она сама наверняка чувствует себя до ужаса неловко и уязвимо. Иногда они ссорились во время тренировок и жена так же оставляла его одного. Арту не впервой вызывать такси на корт, но теперь он был очень признателен Таши за это. Еще один перенесенный разговор. — Прости, — кашлянул Патрик позади него. К счастью, он надел футболку, которую уже пропитали мокрые капли, и стоял с гелем для душа, принадлежащим Арту, в руках, — Могу я взять это? — он хитро улыбнулся. Вдох. Выдох. — Подбросишь до отеля? *** Патрик уже давно не наводил порядок ради кого-то. Строго говоря, никогда. А того момента, как он буквально начал жить в своей машине, Цвейг делал все возможное, чтобы пассии пустили его к себе. На заднем сидении валялись вещи, обертки, стакан из какого-то дешевого кафе, разворошенная сумка… Быстро скинув какую-то тряпку с переднего сиденья и захлопнув бардачок, Патрик джентельменским жестом пригласил Арта сесть. От него не укрылся взгляд, брошенный назад, но Цвейг сделал вид, что все под контролем — лучшее из небольшого числа его умений. Дональдсон ничего не сказал. Хорошо, что Патрик хотя бы купил приличный ароматизатор. На его телефон пришло несколько сообщений от Клэр: она спрашивала, как прошел матч и когда Патрик вернется в номер. Он вспомнил фантазию, связанную с Таши: она ведь точно так же могла писать ему и интересоваться игрой, но это было бы слишком просто. Дункан не была создана для семьи. Она не партнер, она — тренер. Цвейг искренне поражался тому, что они с Артом продержались вместе достаточно долго. Таши обязано было стать скучно: и, наблюдая за тем, как таблоиды пишут о чете Дональдсон, Патрик со злостью ждал новостей о разводе звездного дуэта. Но они были вместе, а Цвейг был где-то за бортом, слишком целый для Таши и недостаточно важный для Арта. Теперь Арт сидел рядом и нервно крутил на пальце обручальное кольцо. Патрик мог бы чувствовать себя победителем, заполучив Таши, черт возьми, Дональдсон, и почти во всеуслышании об этом заявив, как и должно быть, но поглядывая на Арта, ему было почти больно. Целовать его под струями воды было слишком хорошо, и, кажется, Цвейг непростительно просчитался, вернувшись не к нему, а к миссис Дональдсон. Впрочем, это было именно то, что сделал Арт тринадцать лет назад. Они оба сделали не те выборы. Они оба облажались. Патрик положил руку на руку Арта, надеясь успокоить его, потому что, честно говоря, беспорядочные движения его пальцев раздражали. Казалось, что он имеет на это право. И Дональдсон, которого Цвейг читал даже спустя тринадцать лет, потому что что-то в этом мире должно, сука, оставаться неизменным: взгляды, движения, манера разговаривать, манера целоваться; сделал то, чего нельзя было ожидать даже в самых смелых мечтах. Арт молча стянул кольцо с безымянного пальца, открыл окно и выбросил его, так, словно это была бумажная салфетка. Он не обратил внимания на руку Патрика, все еще лежавшую на его колене, смотря строго вперед с непроницаемым выражением лица. — Арт, — выдавил из себя Цвейг, притормозив. — Все хорошо, — Дональдсон повернулся к нему. — Ты не должен был этого делать. Не из-за меня, — смешок Арта окончательно сбил его с толку. На секунду Цвейг действительно поверил, что это из-за него. То самое начало обещанного Артом нового гейма. Он уловил нервозность Дональдсона там на корте, но был слишком горд, чтобы заверить его в том, что останется, конечно останется, а как иначе? Это же Арти, и как он только пережил эти тринадцать лет? Патрик неприлично сильно скучал по тому, что когда-то мог по-свойски обнять Арта за плечи, потрепать по очаровательным пушистым кудрям, и слишком четко осознавал: он лишь повод. Все еще недостаточно важный для того мужчины, что сидел рядом с ним. — Она сказала, что уйдет от меня, если я не выиграю. И я выиграл, — Патрик сдержал едкий комментарий по этому поводу, ожидая продолжения, — Но я… я просто устал от этого. Я знаю, она не сможет жить со мной, когда я закончу карьеру. А я не хочу жить с ней. — Арт говорил так просто, что в груди Цвейга что-то закипало. Он улыбнулся: — И чего же ты хочешь? Вопрос остался без ответа. К отелю они ехали молча. Рука Патрика вскоре вернулась на руль, но он поймал взгляд Арта брошенный на него: такой, небезразличный взгляд, как будто он хотел сказать что-то еще, что обязательно спасет положение, но промолчал. В этом был весь Дональдсон: промолчать тогда, когда слова нужны больше всего и кричать, когда следовало бы заткнуться. Да, возможно Патрик все еще не простил ему это «Уйди, блять, отсюда», но он имеет на это право, черт возьми, потому что не имеет ни фонда, ни дочери, ни жены, ни карьеры, особенно теперь, после поражения. Они приехали к отелю. Патрик не хотел идти к Клэр, но ему надо было сказать ей «прощай», и переехать в машину. Какие у него шансы, что Арт поговорит со своей женой? Он не имел ни малейшего понятия о том, насколько серьезно то «все», что творилось между ними, точнее, насколько крепкую сеть Таши сплела для своего актива — ее единственной связи с теннисом. — Спасибо, — поблагодарил Арт, выходя из машины. Патрик не нашел в себе сил, чтобы что-то ответить. Дональдсон слишком аккуратно закрыл дверь, а Цвейгу хотелось только одного: схватить его за руку и больше никогда не отпускать. Хотелось думать: «Арт не справится без меня», но получился только пронзительно честный шепот: — Я скучаю по тебе.