Не называй это любовью

В больнице царил знакомый, но от этого не менее тревожный симфонический хаос: отдаленные, приглушенные стенами крики рожениц, монотонный, успокаивающий писк кардиомониторов, металлический лязг передвижных ширм, сдержанные, профессиональные переговоры врачей за дверями. С Рысью в родзал пошла только Сервал — спокойная, собранная, единственная, кто мог выдержать этот натиск и физической боли, и детского страха сестры, не развалившись при этом сама. Остальные — Гепард, Сампо и Мидей — остались в полупустом, вылизанном до стерильности коридоре на пластиковых стульях, образуя странную, напряженную караульную троицу. — Точно ведь девочка? — в который уже раз за сегодня переспросил Сампо, нервно поправляя обертку на огромном букете розовых пионов. Цветы казались нелепо яркими, почти вызывающими на фоне больничной белизны и их собственного мрачного ожидания. — Ты уже месяц каждый день это спрашиваешь. — устало, но без раздражения улыбнулся Гепард. В его руках был зеркальный букет — такие же астры в бледно-розовой бумаге с шелковой лентой. Он купил их, следуя негласному правилу: все для девочки должно быть розовым, как будто цвет мог компенсировать отсутствие нормального начала жизни. — Да. Девочка. УЗИ не врало. — А чью фамилию вы собираетесь ей дать? — тихо вмешался Мидей. Он сидел, сгорбившись, держа свой собственный, третий розовый букет, на этот раз из роз, будто это был щит. — Там же в документах нужно будет указывать. Гепард и Сампо переглянулись. Этот практический вопрос висел в воздухе с самого начала, но они его упорно откладывали, как неприятную формальность. — Мы… пока не выбрали. — смущенно признался Гепард, отводя взгляд. — Наверное, Ландау. Так логичнее. — Я вот тоже думаю, что лучше Ландау. — поддержал Сампо, наклоняясь к Гепарду, как будто ища подтверждения. — Рысь, наверное, расстроится, если узнает, что даже фамилия у ее дочки… чужая. Хотя какая теперь ее… — Там такие звуки… страшные. — Мидей содрогнулся, прислушиваясь к очередному приглушенному крику, донесшемуся из глубины коридора. Он побледнел. — Я так рад, что родился не женщиной. Это просто… немыслимо. — Я рад, что я гей. — одновременно, слово в слово, выпалили Гепард и Сампо, а затем удивленно уставились друг на друга. Неожиданное совпадение разрядило напряжение. Они фыркнули, потом рассмеялись — коротко, с нервным облегчением. На секунду они снова стали просто парой, а не людьми на пороге родительской бездны. Мидей в это время опустил взгляд на телефон. Экран светился новым сообщением. Фаенон Ну как там? Родила уже? Вы Не-а Только крики и визги слышно Жесть, страшно Парень машинально коснулся браслета на запястье — простого, кожаного, с металлической пластинкой. Его передал Сампо, когда прилетел, сказав, что это от Фаенона. «Он хотел, чтобы у тебя было что-то… чтобы ты помнил, что он ждет». За эти четыре месяца разлуки, пока он ухаживал за сестрой, наблюдал, как ее тело меняется, а душа будто отступает вглубь, острые углы той пьяной ночи стерлись. Боль и страх превратились в туманное воспоминание, а на первый план вышла та самая, давняя тоска по вниманию и теплоте, которые дарил Фаенон до. Теперь он буквально отсчитывал дни до возвращения, и браслет стал осязаемым обещанием этого возвращения. И вдруг — тишина. Резкая, оглушительная после часов хаоса. Потом — первый, чистый, яростный крик новорожденного. Он пробил стены, заполнил собой весь коридор. Трое мужчин замерли, затаив дыхание. Спустя бесконечные минуты, дверь приоткрылась. Вышла медсестра — усталая, в безупречно чистом халате. На руках у нее, запеленутый в стерильную пеленку, лежал маленький, туго свернутый сверток. Ее взгляд, профессионально-оценивающий, скользнул по трем мужчинам, задержавшись на Сампо — в ее глазах, самом «подозрительном». — Кто тут отец? — спросила она сухо. В ее интонации и во взгляде читалось не просто недоумение, а легкое, холодное осуждение. Пятнадцатилетняя роженица, а в ожидании — взрослые мужчины. Картина складывалась однозначно и ужасающе. — Я… я дядя. — поспешно поднялся Гепард, потянув за рукав Сампо, чтобы тот тоже встал. Его голос прозвучал неестественно громко. Они робко подошли, заглядывая в сверток. — Вы отец? — медсестра целенаправленно повернулась к Сампо, ее брови поползли вверх. — Я… э-э… — Сампо растерянно заморгал. — Я скорее… муж дяди. — Он выдавил из себя, чувствуя, как горит лицо. Никто из них не был готов к этому вопросу, к этому взгляду. Медсестра на секунду замерла, перерабатывая информацию. Потом, с едва заметным вздохом, возможно, облегчения, что это не тот кошмар, что она представила, она осторожно передала сверток Гепарду. — Можете поддержать. Поздравляю с племянницей. — И, развернувшись, скрылась за дверью, чтобы помогать дальше. Гепард замер, ощущая невероятную, пугающую легкость и хрупкость в своих руках. Он и Сампо, почти соприкасаясь головами, наклонились. В глубине пеленок, под шапочкой, виднелось крошечное, сморщенное, невероятно красное личико. Она спала, ее крошечные бровки были слегка нахмурены, будто ей уже что-то не нравилось в этом мире. — Интересно, какого цвета глазки? — прошептал Сампо, и, набравшись смелости, крайне осторожно, одним пальцем, коснулся крошечной щечки, выглядывавшей из пеленки. — Ух… мягкая. Как… как теплая булочка. — Скорее всего, пока голубые, почти у всех так. — так же тихо ответил Гепард, и в его голосе впервые зазвучала не тревога, а мягкое, изумленное удивление. Он смотрел на это личико, и что-то щелкнуло внутри. Это была не просто племянница. Это была его дочка. Та, за которую он теперь в ответе. Чувство было огромным и пугающим, как океан. — Как назовем? — присоединился Мидей, заглядывая через плечо. Его собственное лицо тоже смягчилось, в глазах появилась какая-то болезненная нежность. — Виола… или Алиса. Мы так и не выбрали окончательно. — сказал Гепард, инстинктивно подкладывая ладонь под головку ребенка, поддерживая ее. — Мы хотим спросить Рысь. Пусть она выберет. Это ее право. Дверь снова открылась. Та же медсестра. — Верните ребенка, пора на первичный осмотр и обработку. И пусть кто-нибудь один пройдет заполнять документы. — она указала кивком в сторону административного крыла. Ее движения были четкими, не терпящими возражений. Она бережно забрала сверток и удалилась. Только когда она скрылась, на них накатила новая волна паники. — И кого из нас вписывать в графу «отец»? — занервничал Гепард, проводя рукой по лицу. Они продумали миллион вещей, но не эту простую, бюрократическую деталь. Сампо выпрямился, и в его глазах загорелся знакомый, авантюрный огонек. — Я короче подумал… — он понизил голос. — Дам взятку. Тебя в графу «мать», меня — в графу «отец». И всё будет окей. Деньги всех успокаивают. — А имя? Мы же у Рыси не спросили! — Мидей ткнул пальцем в сторону палаты, где теперь была его сестра. — Значит, сейчас спросим у Сервал… а потом. — Сампо тяжело вздохнул, представляя сумму, которая уйдет на «успокоение» больничной бюрократии. Это будет равно, наверное, их годовому заработку. Но он посмотрел на Гепарда, на его лицо, все еще застывшее в немом изумлении от только что бывшего на его руках чуда, и почувствовал, что это того стоит. — Потом я пойду отдавать в эту больницу их годовую зарплату. Лишь бы всё было чисто. Они стояли в холодном, ярко освещенном коридоре, пахнущем антисептиком и страхом, двое несостоявшихся отцов и один растерянный дядя, готовые купить для крошечной, беззащитной жизни место в этом мире. И это, пожалуй, было самым честным и безумным проявлением любви из всех возможных. ~~~ И вот Виола Ландау, крошечная и бесконечно хрупкая, официально стала частью семьи Гепарда и Сампо. Спустя три дня в больнице, заполненные бумагами, взятками, которые Сампо, к его удивлению, удалось вручить с подкупающей ловкостью бывшего афериста, и бессонными ночами в палате, они теперь находились в просторной, стильной, но бездушной квартире Сервал. Воздух был наполнен запахом дорогого кофе и едва уловимой ноткой детской присыпки. Мидей, закончив последние сборы в своей старой комнате у родителей, поставил чемодан у двери. Он чувствовал себя разорванным: облегчение от возвращения к своей жизни смешивалось с тревогой за сестру и странной, новой нежностью к племяннице. Сампо, желая отметить отъезд и новое, пугающее отцовство, заказал шикарный ужин из лучшего ресторана города — морепродукты, стейки, десерты. «Надо же как следует подкрепиться перед полетом в неизвестность» — шутил он, но в его глазах читалась та же озабоченность, что и у всех. Гепард же практически не расставался с Виолой. Он сидел в глубоком кресле, и на его коленях, в легкой переноске-коконе, спала малышка. Его большие руки с невероятной, почти комичной осторожностью обнимали этот маленький сверток. Он не мог оторвать от нее взгляд, изучая каждую черточку ее лица: идеально крошечные ресницы, пухлые губки, шевелящиеся во сне. В его взгляде плавился лед, сменяясь немым изумлением и щемящей ответственностью. Даже когда она спала, он сидел рядом, как страж, будто боялся, что этот хрупкий дар судьбы исчезнет, если он хоть на секунду перестанет его охранять. И лишь Рысь оставалась ледяным островом в этом море эмоций. Она сидела на самом краю дивана, скрестив руки на груди, и смотрела в окно, а не на дочь. За все время она ни разу не спросила, как Виола, не поинтересовалась, ест ли она, спокойно ли спит. Когда Гепард робко спросил ее мнение об имени, она лишь пожала плечами: «Мне плевать. Называйте как хотите». В ее пятнадцатилетнем лице не было ненависти — лишь глубокая, всепоглощающая апатия и, возможно, защитная стена такого же всепоглощающего страха. Когда пришло время собираться в аэропорт, атмосфера стала тягучей. Гепард, нежно прижимая к себе спящую Виолу, подошел к сестре. — Рысь… Не хочешь попрощаться с Виолой? Хоть взглянуть? — его голос был тихим, без упрека, только осторожное предложение. — Нет! — ее ответ прозвучал резко, как щелчок. Она даже не обернулась. — Воу, как грубо. — нахмурился Сампо. Он старался говорить мягче, но его природная прямота прорывалась. — Ты что, обиделась, что мы забираем твою дочку? Мы же не… — Что? Нет! — наконец повернулась к ним Рысь. Ее глаза были сухими и очень взрослыми. — Наоборот, я чертовски рада, что вы забираете ее. Она мне не нужна. Совсем. Гепард почувствовал, как что-то болезненно сжалось у него внутри. Но он сдержался. Он видел не злость в ее глазах, а огромную, детскую травму, усталость и, возможно, даже благодарность за то, что ее избавили от непосильной ноши. Давить на нее сейчас, читать мораль — значило сломать что-то окончательно. Пусть уж лучше так — холодное, но честное отречение, чем истерики, слезы и нездоровые попытки забрать ребенка потом, когда она будет к этому не готова. — Пока-пока, малышка. — Сервал, вздыхая, наклонилась и легонько, едва касаясь губами, поцеловала Виолу в лобик. На ее обычно строгом лице появилась редкая, теплая улыбка. — Расти большой и сильной. Не как мы все. — Она выпрямилась и посмотрела на брата. — Спасибо еще раз, Гепард. По-человечески. И… тебе тоже, Сампо. Выручили. По-настоящему. — Ее взгляд скользнул к Мидею. — И ты тоже, маленький помощник. Без тебя тут вообще было бы не справиться. — Она потрепала его по волосам, жест почти материнский. В этот момент Виола, потревоженная движением и голосами, сморщила носик, ее личико исказила гримаса недовольства, и она издала тихий, нечленораздельный звук: «Анячмн…». Это было так неожиданно и нелепо, что напряжение в комнате на секунду рассеялось. Гепард и Сампо переглянулись и тихо фыркнули. Даже Мидей не сдержал улыбки. Все они были на секунду очарованы этим крошечным проявлением личности. Все, кроме одной. Рысь, услышав этот звук, резко развернулась на каблуках. Не сказав больше ни слова, не обернувшись, она быстро вышла из гостиной. Ее шаги, отдаляясь по коридору, звучали четко и без колебаний. Дверь в ее комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отрезав ее от дочери, от семьи, от этой сцены прощания, в которой для нее не нашлось места. Она уходила, чтобы попытаться забыть. Они же оставались — с новой, хрупкой жизнью на руках . ~~~ Маленькая Виола, конечно, еще не умела разговаривать и понимала мир лишь на уровне базовых ощущений — голод, холод, безопасность, запах. Но в новой, пока еще чужой квартире Гепарда и Сампо ей, похоже, было спокойно. Она уже начинала различать голоса: низкий, успокаивающий баритон Гепарда и более оживленный, с легкой хрипотцой тембр Сампо. На звук их шагов она могла повернуть головку, а плач часто затихал, когда кто-то из них брал ее на руки и начинал мягко покачивать. Это были первые, робкие нити, связывающие их в единое целое — семью. Уложив наконец малышку в колыбельку после долгой вечерней капризности, Гепард почувствовал, как по его спине растекается знакомая, но теперь втройне желанная усталость. Он обернулся и увидел Сампо, который все это время стоял навытяжку, как солдат на посту, с пустой бутылочкой в руке, наблюдая за процессом с сосредоточенным видом новичка, боящегося пропустить важный урок. — Пошли. — тихо, почти беззвучно, кивнул Гепард на дверь. Приходилось привыкать к новой реальности: громкий разговор, звонок посуды, даже слишком тяжелые шаги могли разрушить хрупкое равновесие и подарить им еще час укачивания и шипения «тш-тш-тш». Тишина стала их союзником, а шепот — основным способом коммуникации после девяти вечера. Они устроились на кухне, в самом дальнем, уютном углу, за столом, подальше от детской. Свет от вытяжки был мягким, неярким. Это было их первое за сегодня истинное расслабление — два взрослых мужчины, выжатые, как лимоны, но довольные. — Блять… — с облегчением выдохнул Сампо, потянувшись к холодильнику. — И сколько лет нам теперь так, на цыпочках, её укладывать? — Он достал бутылку прохладного пива, шипение открывающейся крышки прозвучало в тишине как небольшой взрыв. Он налил пенящуюся жидкость в стакан. — Не знаю… Наверное, годика два-три, пока не станет поспокойнее. — пожал плечами Гепард, его взгляд упал на огромный, до сих пор не распакованный чемодан, туго набитый детскими вещами из Германии. На эмоциях, поддавшись ажиотажу «нужного» в огромных детских магазинах, они скупили, кажется, половину ассортимента. Теперь, глядя на этот монумент родительской паники, было даже немного неловко. Наверное, половину этого можно было купить и дома. Но что куплено — то куплено. Сампо сделал большой глоток пива и поставил стакан со стуком. — Я, кстати, лишь в аэропорту, пока ты с Виолой ходил, документы получше разглядел. Какого хуя в графе «мать» оказалось моё имя? — Он прищурился, но в его глазах прыгали веселые искорки. Драма с документами и взяткой уже становилась семейным анекдотом. — Ну, там администраторша, та, что деньги брала, сказала. — Гепард не смог сдержать улыбки. — Что раз уж фамилия у ребенка Ландау, то логичнее, чтобы в графе «отец» был я. А тебе… досталась почетная роль «матери». Чтоб не путаться. — Он был безмерно рад этой маленькой бюрократической победе — быть записанным «отцом». Это делало все более реальным. — А как мы её будем учить называть нас? — Сампо встал, чтобы порыться в шкафу в поисках чего-нибудь съестного. Его движения были привычными, бытовыми, и в этой обыденности сквозь тревоги пробивалось что-то удивительно мирное. — «Папа» и… «отец»? Звучит как клуб для геев. — Папа. — твердо, но тихо сказал Гепард. Он думал об этом много. Перебирал варианты: «папа и дядя», «папа Гепард и папа Сампо», безликие «родитель первый и второй». Но в итоге все свелось к простому, ясному и самому важному слову. — Просто папа. Оба. Какая разница? Пусть знает, что у нее два папы. И оба её любят. И вот, сидя на этой тихой кухне, в сердце своей квартиры, зная, что в соседней комнате спит крошечное, беззащитное существо, которое теперь полностью зависело от них, Гепард вдруг почувствовал это всем нутром. Не теоретически, не как обязательство, а как физическое, всепоглощающее ощущение. Отцовство. Громадная, пугающая ответственность и одновременно — тихая, умиротворяющая любовь, которой он никогда прежде не знал. Она накатила волной, смывая остатки усталости, страха и сомнений. И он заплакал. Молча, без рыданий. Он просто закрыл лицо большими, сильными руками, и по его ладоням, щекам, подбородку потекли горячие, соленые слезы. Его плечи тихо вздрагивали. Он старался дышать ровно, чтобы не нарушать царившую в квартире святую тишину, посвященную сну дочери. — Хей, Гиппи… — голос Сампо стал мгновенно мягким, обеспокоенным. Он обошел стол, отложив найденное печенье. Его руки обхватили Гепарда, подняли его со стула и притянули к себе в крепкие, надежные объятия. — Что случилось? Ты… ты не хочешь делить звание «папы»? Я… я уступлю, ладно? Не плачь… Я могу быть «отцом» или как-то еще… или вообще «дядей Сампо»… Гепард заставил его замолчать поцелуем. Влажным, соленым от слез, но бесконечно нежным и благодарным. Сампо на секунду замер, почувствовав эту соленость на губах, а потом ответил, обнимая парня еще сильнее, почти прижимая к себе, будто пытаясь вобрать в себя всю его внезапную боль. — Я люблю тебя. — выдохнул Гепард, оторвавшись, его голос был хриплым, сдавленным, но абсолютно ясным. — И я люблю нашу дочку. Так сильно, что… что страшно. — И я люблю вас двоих. — Сампо прижал лоб к его плечу, его собственный голос слегка дрогнул. — Мне… мне тоже немного трудно. Страшно. Но я постараюсь. Клянусь. Стать ей хорошим… папой. — Он произнес это слово с некоторой робостью, буд примеряя его на себя, и впервые оно прозвучало не как шутка или абстракция, а как серьезное, взрослое обязательство. — Мы оба будем стараться. — Гепард шмыгнул носом, но уже улыбался сквозь слезы. Его руки легли на спину Сампо, мягко поглаживая. — Ради неё. Ради нашей семьи. Мы справимся. Они стояли так, в тихом свете кухни, среди немытой посуды и нераспакованного чемодана, в полной, благоговейной тишине, нарушаемой только их дыханием. За стеной спала их дочь. А они, два бывших солдата, один — сломленный и собранный заново, другой — только учащийся жить без агрессии, держались друг за друга, найдя в этой новой, пугающей реальности свою самую прочную и важную опору — друг друга. ~~~ Лишь на третий день после возвращения домой Мидей смог по-настоящему вернуться в социум. Первые сорок восемь часов он просуществовал в состоянии анабиоза: спал по двенадцать часов кряду, просыпался, чтобы машинально съесть что-то из холодильника, и снова проваливался в глубокий, безсоновный сон, пытаясь стереть накопившуюся за месяцы усталость, стресс и грусть от прощания с сёстрами. Но теперь, с обновленными силами и более-менее ясной головой, он был готов вернуться к своей рутине: к учебе, к изматывающим тренировкам в зале, к подработке и… к Фаенону. Мысль о последнем заставила его сердце учащенно забиться — смесью тревоги, тоски и смутного ожидания. Он взял телефон, который все это время лежал в беззвучном режиме. На экране, как он и предполагал, красовались непрочитанные сообщения. Мидей зашел в чат с Фаеноном и начал читать, прокручивая вверх. Сообщения шли одно за другим, растягиваясь на несколько дней, становясь все более… уязвимыми. Фаенон Вчера умерла Пампи Даже не знаю что чувствую Пишу тебе не за поддержкой если что Просто так грустно Как будто частичка меня пропала Хочешь сходить погулять? Я чувствую что сейчас расплачусь. Но это так жалко Тебе нравятся жалкие мужчины? Тупой вопрос Прости Мидей замер. Он ожидал чего угодно — новых шуток, вопросов о возвращении, даже извинений в сотый раз. Но не этого. Не этой тихой, беззвучной агонии в тексте. Ему стало искренне жалко — и собаку, и Фаенона. Пампи была хорошей, преданной девочкой, единственным существом, которое, казалось, любило Фаенона без условий и сложностей. Ее потеря оставляла в его жизни пустоту, которую не заполнить ни деньгами, ни вечеринками. Вы Не особо. Ты мне нравишься таким, какой есть Соболезную насчёт Пампи. Очень жаль Надеюсь, она будет в собачьем раю Ты уже похоронил её? Ты дома? Я могу приехать Ответ пришел практически мгновенно, как будто Фаенон сидел, уставившись в экран, ожидая любой реакции. Фаенон Да. Пожалуйста Приезжай Снизу был прикреплен адрес — тот самый, знакомый. Мидей на секунду задумался, глядя на эти слова. «Пожалуйста». В них слышалась такая беспомощность, которую он раньше за Фаеноном не замечал. Он поставил телефон на зарядку и решительно направился в душ. Все остальное — учеба, дела — могло подождать. Приехав на своем мотоцикле к знакомому пентхаусу, Мидей заглушил двигатель и снял шлем. Роскошный, охраняемый район был безмолвен и пустынен. Фаенон как-то говорил, что из-за круглосуточной охраны он даже не заморачивается с замками. Дверь действительно была приоткрыта. — Фаенон? — тихо позвал Мидей, заходя внутрь и прикрывая за собой тяжелую дверь. Тишина в огромном, безупречно чистном пространстве была гулкой, почти давящей. Затем он увидел его — через всю гостиную, за массивной стеклянной стеной, ведущей во внутренний двор. Фаенон сидел на каменном бордюре, спиной к дому, неподвижный силуэт на фоне ухоженного сада. Мидей быстро прошел через пустынные комнаты, его шаги глухо отдавались на полированном полу. Он отодвинул раздвижную стеклянную дверь. — Привет. — сказал он, смущенно закрывая дверь за собой. Его голос прозвучал неуверенно в тишине сада. — Как ты? Фаенон не обернулся, лишь похлопал ладонью по холодному камню рядом с собой. Мидей узнал это место. Именно здесь, в этом самом дворе, под этим же старым кленом, они сидели в тот вечер. Место их последнего разговора перед ссорой. Теперь же оно было отмечено свежей, аккуратно присыпанной землей ямкой у корней дерева. — Так пусто. — голос Фаенона был хриплым, лишенным привычных интонаций. Он указал рукой на небольшую насыпь. — Там… Пампи. Мирно спит. Она всегда обожала это место. Мне так часто приходилось забирать её отсюда домой, особенно осенью или зимой, чтобы она не простыла… — Его голос дрогнул, оборвался. — Но больше я не смогу этого сделать. Теперь она будет вечно здесь отдыхать. Наверное, она… рада. Мидей молча подошел и сел рядом, оставив между ними сантиметры, которые казались пропастью. Он осторожно положил руку на плечо Фаенона — жест поддержки, на который он, возможно, не решился бы в других обстоятельствах. Мускулы под тонкой тканью рубашки были напряжены, как струны. — От чего она умерла? Разве Пампи была настолько старой? — мягко спросил Мидей. Фаенон бессильно пожал плечами, все еще глядя перед собой. — Не знаю. Проснулся, корм в миске нетронутый. Вышел во двор проверить… а она лежит у крыльца, свернувшись. Как будто спит. — В его сжатой руке Мидей заметил игрушку — потрепанного резинового зайца, одного из многих, что валялись по дому. — Она… обнимала его. Должно быть, уснула под утро на свежем воздухе и… просто не проснулась. Без боли. Тихо. Мидей почувствовал странный, болезненный толчок где-то под ребрами. Это было несправедливо и грустно до глубины души. Он знал, что Пампи жила у Фаенона не так уж долго, но за это время стала для него чем-то большим, чем просто питомцем. Она была молчаливым свидетелем его одиночества, принимающей стороной в его монологах, живым, теплым комочком в этом огромном, холодном доме. — Она была бы счастлива знать, что ты решил оставить её на её любимом месте. — тихо сказал Мидей. Он осторожно, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие, взял игрушку из оцепеневших пальцев Фаенона, а затем его руку. — Пойдем. Он потянул за собой, и Фаенон послушно встал, позволив вести себя к маленькой могилке. Мидей наклонился и положил потрепанного зайца на свежую землю, аккуратно вдавив его, чтобы ветер не унес. — Пусть это останется с ней. — Мидей попытался улыбнуться, но получилось скорее печально-ободряюще. — Как часть её… и часть твоих воспоминаний. — Мидей, что ты… я не… — Фаенон отшатнулся на шаг назад, и Мидей увидел, как его горло сжалось, а глаза неестественно блеснули. Ком подступил к горлу, давящий и невыносимый. — Можно я… можно я тебя обниму? — вырвалось у Фаенона жалобным, детским шепотом. В этом простом вопросе не было ни привычной самоуверенности, ни манипуляции — только чистая, незащищенная потребность в человеческом тепле. Сердце Мидея сжалось. Он кивнул, сам не зная, что говорит его собственное тело — готово ли оно забыть прошлый страх. — Конечно. Иди сюда. Он открыл объятия, и Фаенон буквально рухнул в них, тяжелый, дрожащий. Мидей обнял его, одной рукой обхватив плечи, другой мягко поглаживая по спине, как когда-то, кажется, делала его мать, чтобы успокоить. И тогда дамба прорвалась. Фаенон зарылся лицом в шею Мидею, и его тело содрогнулось от беззвучных, а затем громких, надрывных рыданий. Он плакал не только по Пампи. Он плакал по всем потерям, по своему одиночеству, по несбывшимся надеждам, по той боли, которую причинял сам, и которую носил в себе. Он позволил себе быть слабым, жалким, разбитым — тем, кем никогда никому не показывался. И в этих объятиях, в тихом саду над свежей могилой своего единственного безусловного друга, даже у такого, как Фаенон Коски, оказалось, есть сердце. Оно было разбитым, запутанным, но оно билось. И сейчас оно разрывалось от горя, находя утешение лишь в том, что наконец-то его кто-то держит, не отпуская.