Соната для тебя

Тишина в особняке после полуночи была особого рода — густой, бархатной. Норма сбросила оковы светского вечера вместе с туфлями и шла по ковру босиком, наслаждаясь тишиной и прохладой. Именно тогда она услышала музыку. Не мелодию — стон. Протяжный, вибрирующий, полный такой тоски, что по коже побежали мурашки. Он лился из-за двери кабинета Арманда, щель под которой была подёрнута золотистым светом. Она замерла, прислушавшись. Это была скрипка. Но не та, что звучала на балах. Это был голос, в котором звучала ярость, сдерживаемая нечеловеческим усилием, переходящая в пронзительную, почти детскую мольбу. Была боль, такая острая, что её хотелось трогать руками. И сквозь всё это — пьянящая, всепоглощающая нежность. Норма невольно прижала ладонь к груди, как будто звук физически ранил её. Она слышала его душу. Ту, что он так тщательно прятал за галантными улыбками и язвительными ремарками. Она бесшумно приоткрыла дверь. Он стоял спиной к ней, у окна, залитый лунным светом. Его фигура, обычно такая собранная, была сломлена над инструментом. Пальцы впивались в гриф, смычок то нежно ласкал струны, то рвал их, будто хлестал самого себя. Он не играл. Он исповедовался. И он не знал, что его слушают. И вот… последняя нота замерла в воздухе, вибрируя. Норма не сдержала сдавленного вздоха. Арманд вздрогнул и резко обернулся. На его лице не было ни досады, ни гнева. Только шок. Он пойман. Разоблачён. Его броню пробили музыкой. — Прости, — его голос сорвался, он отшатнулся, чуть не задев скрипкой столик. — Я не думал… я не знал, что ты… Он пытался спрятать скрипку в футляр дрожащими руками, поскорее захлопнуть крышку над своей обнажённой душой. Норма сделала шаг вперёд. Комната всё ещё звенела от его музыки. — Как она называется? — тихо спросила она. Он замер, не в силах поднять на неё взгляд. — У неё… нет названия, — он попытался улыбнуться, но получилось криво. — Просто импровизация. Она подошла ближе. Не к нему, а к футляру, и остановилась в двух шагах, словно боялась спугнуть. — Не лги мне, — её голос был тихим, но твёрдым. — Никогда не лги. Особенно такой музыкой. Арманд закрыл глаза. Похоже, это «особенно» добило его. — «Безымянное чувство к даме, носящей серебро и лёд», — выдохнул он, наконец глядя на неё. В его синих глазах бушевала буря — стыд, надежда, отчаяние. — Я… не был оригинален. Норма медленно перевела взгляд на скрипку, лежавшую в бархатном ложе. Этот инструмент только что говорил с ней честнее, чем любой человек в её жизни. — Сыграй ещё, — попросила она. Это была мольба. Разрешение. — Покажи мне того, кто живёт в этой музыке. Он замер, словно не веря своим ушам. Затем, не сводя с неё глаз, он снова взял скрипку. Его пальцы, ещё минуту назад дрожащие, теперь обрели твёрдость. Он прижал инструмент к плечу, и его поза изменилась — в ней появилась не просто готовность, а решимость. Он провёл смычком. И зазвучала новая мелодия. Та же, но уже иная. Теперь в ней не было ярости. Только бесконечное, всепоглощающее обожание. Каждая нота была взглядом, который он боялся бросить при всех. Каждый переход — прикосновением, на которое не решался. Он играл для неё. И смотрел только на неё. А Норма, не в силах выдержать интенсивность этого звукового прикосновения, подошла к роялю. Она не села. Она лишь подняла крышку и одним пальцем, беззвучно, нажала одну-единственную клавишу «ля». Ту самую, по которой скрипка настраивает свой голос. И когда последняя нота растворилась в воздухе, он опустил скрипку, тяжело дыша. Они стояли, разделённые несколькими шагами, которые вдруг показались пропастью и единственным путём домой. — Теперь я знаю твой самый опасный секрет, Арманд, — тихо сказала Норма. — И какой же? — его голос был хриплым. — Ты не чёрт и не ангел. Ты — художник. А это куда страшнее. В её глазах он увидел понимание, в котором было его спасение и его погибель.