Сила убеждения

Меж пальцев мягкой волной скользил чёрный хвост. На груди — приятная тяжесть и чужое дыхание, едва касающееся невидимых волосков. Внутренняя сторона век раздражающе пульсирует красными пятнами, и глаза приходится открыть. Тобирама сладко тянется, спихивая с себя небрежным движением спящее тело, которое издало нечленораздельный звук. Изуна с трудом разлепил один глаз, пытаясь откинуть длинные пряди с лица. — Всё, выметайся, — Тобирама поднялся с узкой кровати и сам удивился тому, насколько сел голос. Изуна болезненно застонал, вцепился в виски, зажмурился. Да, выпили они вчера отлично. — Воды хотя бы принеси, ублюдок, — вскинулся с кровати, придерживая ноющую голову, ничуть не стесняясь наготы двинулся к выходу. Чуть пошатнулся. На его грубую просьбу оставалось только закатить глаза. Тобирама накинул хаори на голое тело, натянул штаны и наскоро перехватил их поясом. Изуна обернулся с нечитаемым взглядом чуть сощурённых глаз. — Душ? — он вопросительно вскинул бровь. Тобирама громко фыркнул. — Без тебя, спасибо, — он прикоснулся двумя пальцами к виску, между костяшками засветилось зелёным. Взгляд Изуны стал откровенно возмущённым. — Чего? Тот только вздохнул и скрылся за сёдзи. Тобирама, конечно, знал, куда он направился — в ванную, — хвостатое чудовище отлично знало, что и где лежит и находится. Хвостатое чудовище с завидной регулярностью бывало в доме Сенджу. Изуна заваливался с бутылкой саке и чуть пьяным взглядом, взлохмачивал Тобираме волосы — за что получал по лицу, — методично спаивал его, сам ничуть не пьянея, а затем залезал ледяными пальцами под одежду, лапал, глядя в глаза, заваливал на футон и седлал бёдра. Первый раз Тобирама попытался его скрутить и выбить зубы или хотя бы сломать нос, но руки Изуны оказались быстрее, — объяснить себе, почему он больше не пытался оттолкнуть Учиху, было сложно и сейчас. Тобирама честно пытался убедить себя, что это просто временное помешательство — когда стоя под горячей водой пытался оттереть алые пятна на груди, когда искал в лаборатории вязкую мазь, когда просыпался в холодном поту с железным стояком, когда сжимал зубы на чужом плече и пытался сдержать хриплые стоны. В убеждении он никогда не был силён. Когда юная деревня начала стремительно разрастаться, с Изуной пришлось мириться — с ним и с его братом. С чёрными лохматыми волосами, которые мозолили глаз буквально повсюду, с ехидной ухмылкой, с саркастичным шипением сквозь тонкие губы. Осознание того, что что-то пошло не так, пришло слишком поздно. Слишком близко чужое колено на собрании, слишком горячо чужое дыхание опаляет щёку, слишком часто чужие пальцы пытаются невзначай коснуться. И Тобирама в панике искал в себе желание всадить меж чужих рёбер кунай или два, и в панике не находил его. Чёрные злые глаза будто поймали в гендзюцу, заставили забыть обо всём, что было до. В Конохе Изуна был другим — почти покладистым, почти ласковым, почти вежливым, почти по-доброму весёлым. Только привычный оскал и холодный прищур над беззаботной улыбкой выдавали в нём человека, которого Тобирама привык видеть на поле боя. Он не знал, что за тараканы ковырялись под лохматыми волосами Изуны, — боже, он даже о своих не знал ничего — но порой общаться с ним становилось почти терпимо. Пока тот не поддевал острым языком старые раны, пока не давил сухими пальцами на больное. Пока не залезал будто случайно брошенной фразой в самое нутро, будто знал, куда нужно бить. Тобирама совершенно точно знал, чего бы он не хотел — а не хотел бы он привязываться к человеку. Особенно к такому человеку, как Изуна. Привязываться даже так странно, как он уже привязался. Слишком живы были уже выцветшие воспоминания о братьях, о союзниках и соклановцах, об окровавленных и разбитых до неузнаваемости лицах, о переломанных костях и чужой — родной — крови на дрожащих пальцах. Когда Хаширама на той треклятой скале был готов вспороть себе живот, Тобирама зарёкся подпускать к себе близко других людей. В чём смысл, если рано или поздно они или предают, или погибают? Зарёкся, но сдержать данное себе обещание не смог. Смотрел, как на миссиях острое лезвие скользит в миллиметрах от улыбки Изуны, как он выстраивает вокруг себя Сусаноо и сжигает чёрным пламенем загнавших в ловушку врагов, как падает под весом чужого тела — смотрел и чувствовал, как сердце чуть замирает. Чувствовал — и бесился с этого ещё больше, после миссии разбивал Изуне лицо на тренировочном полигоне, а тот только скалился, прищурив алый глаз. Он щурился сквозь свои томоэ и свою кровь на лице, вскидывал кулаки и Тобирама почти радовался, когда челюсть щёлкала и обжигало острой болью. Почти радовался — и не хотел себе в этом признаваться. Однажды — пришлось. Только себе, не вслух, не Изуне, но из-за него. Проклятые руки раздвинули полы юкаты, огладили бока и скользнули по старым шрамам. Скользнул чёрный взгляд по лицу. — Почему ты остаёшься? — голос спокойный, размеренный. Будто не его руки медленно развязывают пояс. — Нравится трахать тебя, — прикрыть глаза, чтобы не смотреть напротив — напротив в чёрные омуты. Тогда Тобирама спросил вслед за Изуной себя же — почему? Почему не бьёт, почему не ломает чёртовы руки и пальцы, почему не разбивает дьявольскую улыбку в кровь? Почему в ответ подаётся вперёд и крепко цепляется за острые лопатки, почему подтягивает ближе, сжимая пальцы на чужом бедре? Почему позволяет чужому языку касаться своего? Когда на следующий день Изуна смазал капли крови в уголках глаз, а сердце пропустило удар, Тобирама перестал искать ответ. Не хотел знакомое чувство обернуть в слова, будто тогда — всё впустую и пропало. Страх выворачивался в непонятное и тёплое, выворачивал всё нутро каждый раз, когда за дверью встречали смеющиеся — насмехающиеся — глаза. Изуна будто насквозь видел, знал всё — и даже больше, чем сам Тобирама — и поэтому возвращался вновь и вновь. Подняв глаза, Тобирама наткнулся на вопросительный взгляд перед собой. Изуна сложил руки на обнажённой груди и приподнял бровь, глядя чуть исподлобья. Они столкнулись почти в дверях ванной — Тобирама задумался и совершенно забыл, что в доме не один. — Без меня, а? — Изуна хлопнул по плечу и направился обратно в комнату. — Разве я не сказал тебе убираться? — негромко и зло бросил ему в спину Тобирама, хлопая дверью. Не знал, что его так зацепило. Изуна делал вид, что все так и должно быть.