Ты научишься наслаждаться этим [You'll learn to like it]

В большинстве БДСМ-сообществ обязанность сабмиссива — чётко дать понять, когда он «отзывает согласие». Когда всё происходит быстро, а вы оба увлечены процессом, трудно сохранить холодную голову и вовремя остановиться. Иногда во время сессии также сложно понять, нравится тебе или нет, когда твою волю подавляют, а тебе самому не оставляют выбора. Иван давно знает, каково это — по-настоящему ничего не решать, когда тебе только и остается, что подчиняться. Но он любит своего парня и полностью ему доверяет. Поэтому, когда Тилль, казалось бы, ни с того ни с сего начинает запинаться и извиняться, прерывая озвучивание своей просьбы, Иван беспокоится и настаивает до тех пор, пока Тилль не взрывается. Его лицо становится вишнёво-красным, когда он начинает исповедоваться о своей фантазии, той, которую, кажется, не может выбросить из головы вот уже долгое время. Он мечется и прячет лицо в шее Ивана, стыдясь одной лишь мысли об этом, но Иван успокаивает его, по-матерински поглаживая по волосам, и Тилль сдаётся. Оказывается, Тилль хочет изнасиловать его. Или сделать вид, что насилует. Иван замирает, слыша эти слова, робкие и прошептанные ему на ухо, словно это большой секрет. Не получая отклика, Тилль быстро извиняется, просит Ивана немедленно забыть об этом, отстраняясь от своего парня, как будто он больше не заслуживает права даже прикасаться к нему. Иван хватает его за руку и притягивает обратно, глядя на Тилля с пустым выражением лица. Потом он произносит, тихо и отстранённо, как будто всё ещё сомневается в своём ответе. Но Иван отвечает «да». Он соглашается, говорит, что хочет этого. Он хочет сделать Тилля счастливым. ~ Это не делается без предосторожностей. Они не делают это с наскока без подготовки. Тилль знает историю своего парня, связанную с этой темой, одно её упоминание заставляет Ивана заикаться и дрожать, словно он боится даже самой идеи чего-то такого. Тилль заставляет их обсудить всё заранее, очерчивая чёткие правила и границы. Это заставляет Ивана чувствовать себя в безопасности, и в ту ночь он засыпает, прижавшись к груди Тилля, полностью умиротворённый. Они планируют сделать это в выходные. Иван ошеломлённо молчит, когда Тилль возвращается с работы в тот четверг, неся с собой моток верёвки. Это для сессии, говорит он, и Иван уже догадался. Бечевка тонкая и кроваво-красная, гладкая на ощупь. Тилль говорит, что она будет приятно ощущаться — поможет «заземлиться», и Иван не уверен, что это значит, но Тилль улыбается, такой милый и застенчивый, и Иван не может найти в себе сил сказать «нет», любясь тем, как Тилль оживляется, когда он согласно кивает. И когда наступают выходные, Иван просыпается со странным чувством в животе. Он списывает это на нервы и встаёт с постели, разглядывая содержимое холодильника в поисках идеи для завтрака. Тилль в основном занят весь этот день, работает над дополнительными заказами, которые взял. Тихий и замкнутый, он сидит в своём кабинете до заката. Иван не принимает это на свой счёт, он знает, каким его парень бывает, когда погружается в работу; тот может даже забыть про обед, часами сидя, уставившись в экран компьютера или в тетрадь, испещрённую каракулями текстов и лихорадочными набросками. Затем около одиннадцати вечера Тилльвыходит из своего кабинета. Иван вовсе не забыл об их предыдущем разговоре и планах на вечер, но он совершенно ошеломлён, когда Тилль врывается в спальню, почти угрожающе сжимая в руках веревку. Взгляд зеленых глаз откровенно безумен, когда он набрасывается, тесня Ивана, который взвизгивает, как игрушка, когда его толкают на кровать, и он падает на матрас с испуганным вздохом. За секунды Тилль захватывает его запястья, прижимает их к изголовью кровати и начинает связывать Ивана. Гладкий хлопок скользит по его коже, мягкий, но быстро натягивающийся. Это не больно, так что Иван замирает, глядя на парня дикими глазами. Он слегка дёргается, заставляя себя дышать медленнее, понимая, что действительно не может сбежать. Подавляя инстинктивное желание бороться, он лежит и ждёт, что Тилль сделает дальше. «Цвет?» — спрашивает он, и по лицу Ивана против воли расползается лёгкая облегчённая улыбка. «...Зелёный». Затем Тилль бьёт его. От удара голова Ивана врезается в подушку, шея выворачивается, он задыхается, слёзы непроизвольно наворачиваются на глаза. Это не что-то слишком безумное или болезененное, но это неожиданно, и Тилль делает это снова, тёмный багровый след от ладони расцветает на щеке Ивана. Он подавляет позыв заплакать, смотрит вверх, уставившись на Тилля, в то время как его лицо искажается от боли. «Х-хватит...» — бормочет он, входя в отведённую ему роль. Он не хочет портить подарок Тиллю своим плохим актёрским мастерством, и поэтому старается играть хорошо. Он притворяется, что ненавидит то, что с ним делают, и поджимает губы, когда понимает, что это на удивление легко. И, кажется, Тиллю это нравится, ведь его глаза загораются садистской радостью. «Заткнись», — хрипит он, голос грубый и злой, в то время как он яростно дёргает за поясок шорт Ивана. Иван содрогается, слегка пинаясь, слабо пытаясь помешать происходящему. Он не особо сопротивляется, на самом деле, он приподнимает бёдра, когда пинает своего «насильника», облегчая Тиллю задачу сорвать с него одежду. И вот, через секунды он обнажён, лицо заливается румянцем, пока Тилль смотрит на его голую киску, красную и милую. Его шорты летят в угол комнаты, и брюнет сжимает бёдра в слабой попытке прикрыться. Тилль цокает языком и рывком раздвигает его ноги в стороны, так сильно и широко, что Иванвизжит, извиваясь в верёвках. «Какая шлюха. Уже вся мокрая», — говорит он низким и непривычно бесчувственным голосом, даже если его утверждение — преувеличение. Парень перед ним еще не успел намокнуть. Затем он расстёгивает свои джинсы, видимо, не утруждая себя никакой подготовкой. Иван немного мечется, глаза расширяются. Конечно, с последнего раза, когда они занимались сексом, прошло не так уж много времени, но Тилль большой, и ему обычно требуется хотя бы несколько минут растяжки или просто предварительных ласк. Он ещё недостаточно мокрый, а у Тилля определённо нет с собой лубриканта. Член Тилля высвобождается из плена штанов, и Иван смотрит, как тот дрочит: несколько резких движений, просто чтобы снять напряжение и раскачать его кровь, заставляя наполнить набухающие вены. Затем он опускается ниже, и Иван давится слюной, чувствуя, как головка уже вдавливается в него. Он ёрзает, глаза закрываются, пока член тычется в его щёлку. Он начинает паниковать, когда вторжение оборачивается более грубым, насильственно пробиваясь внутрь, болезненно растягивая его отверстие. Кожа горит, он задыхается, извиваясь на простынях, в то время как мышцы напрягаются, отчаянно дёргая верёвку. Он изо всех сил пытается бороться с леденящим страхом, который заливает его нервную систему, кожа вокруг киски натягивается и защемляется с каждым сантиметром, пробивающимся внутрь него. «Жёлтый!» — кричит он, и Тилль мгновенно вынимает. Иван с облегчением тяжело вздыхает, медленно открывает глаза, чтобы посмотреть на своего парня. Внезапно почувствовав вину, он замечает, что глаза Тилля широко раскрыты, лицо искажено выражением страха и раскаяния. У него возникает позыв погладить его по волосам, утешить, но со связанными руками всё, что он может сделать, — это улыбнуться и надеяться, что этого достаточно. «Всё в порядке, — шепчет Иван, потирая своей голой ногой о бедро Тилля. – Я просто не хочу, чтобы было по-настоящему больно». Тилль кивает, лицо всё ещё искажено виной. Ивана успокаивает то, как сильно тот о нём заботится. «Конечно, — говорит он, поглаживая щёку Вани. – Прости. Я увлёкся. Ты просто слишком милый». Испытав внезапное чувство дежавю, Иван замирает. Слова знакомы, но в последний раз он слышал их поздней ночью, много лет назад, в ледяном переулке у здания компании, в которой он работал. Он трясёт головой, отчаянно пытаясь избавиться от воспоминания, уставившись на Тилля, словно это поможет ему почувствовать себя лучше. Это помогает, отчасти, но по-настоящему Ивана успокаивает то, что Тилль достаёт лубрикант из ящика тумбочки. Он замирает, ожидая, когда Иван даст разрешение продолжить. Губы брюнета благосклонно изгибаются, и Тилль улыбается в ответ, обожающе и терпеливо. Влажные пальцы тычутся в киску Ивана, один палец легко скользит внутрь. Он закрывает глаза, позволяя себе потеряться в ощущениях. У Тилля красивые руки, длинные пальцы, тонкие и костлявые, но совершенно мягкие. Он надавливает на внутренности Ивана, в то время как тот издаёт дрожащий вздох удовольствия, рот слегка приоткрывается, пока Тилль готовит его, вводя второй палец. Он раздвигает и растягивает киску Ивана, время от времени сгибая пальцы, просто чтобы держать его на грани, усмехаясь, когда мужчина становится мокрым, капая на простыни под ним. Он водит большим пальцем по его клитору, недостаточно, чтобы заставить его кончить, но достаточно, чтобы Иван ахнул, запрокидывая голову на подушки. Через несколько минут он приходит в исступление — ему нужно больше. Он открывает глаза, кивает парню, когда пальцы выскальзывают из него. «Ты готов?» — спрашивает Тилль, улыбаясь и терпеливо, и Иван снова кивает. – «Мне нужно, чтобы ты сказал словами, детка». «Я готов». «Уверен? Мы не обязаны продолжать, если ты не хочешь. Мы можем просто сделать это как обычно». «Я в порядке, клянусь», — говорит Иван, снова успокаивая его, он прикусывает губу, нервный, но готовый. Он видит, как глаза Тилля следят за движением. – «Ты хочешь этого, и я... Я хочу, чтобы ты был счастлив». Выражение лица Тилля становится полным любящего благоговения, и он кивает. Затем внезапно что-то переворачивается, и в мгновение ока Иван содрогается, с широко раскрытыми глазами глядя на тёмную усмешку, появившуюся на лице его парня. «П- подожди-» «Ах, заткнись», — рявкает Тилль, обрывая его. – «Шлюхи не должны огрызаться». Иван захлопывает рот, зубы сжимаются так сильно, что челюсть сводит болью. Затем член Тилля входит в него. Он мечется, рот широко открыт, он задыхается, царапая верёвку, в то время как его киска растягивается, и Тилль входит в него с относительной лёгкостью. Это не больно, но Тилль не особенно нежен, когда втискивает себя полностью за секунды, не утруждая себя дать Ивану привыкнуть к ощущению, как он входит глубже, жестоко трахая его дырку. Ресницы Ивана трепещут, когда он хнычет, громко и фальшиво, извивается и пытается отодвинуться. Движения жутко знакомы, но он изо всех сил старается игнорировать их. По крайней мере, он лежит сейчас на кровати в их спальне, а не прижат к грязной стене сырого переулка. «Пожалуйста!» — плачет он, всхлипывая, в то время как крокодиловы слёзы наворачиваются на глаза. – «Вынь его!» Тилль усмехается, но в остальном игнорирует его, трахая его киску сильнее, член продолжает грубо, безудержно вколачиваться в тугое отверстие. Их тела шлёпаются друг о друга, наполняя комнату громкими непристойными звуками. Это стыдно, даже унизительно. Звук того, как его берут, заявляют права на него, тараня изнутри, так громко, что любой сосед поблизости смог бы услышать. Иван позволяет своим ногам обмякнуть, раскинувшись в стороны, когда он отворачивается, притворяясь, что просто не может смотреть на своего насильника. Тилль хватает его за челюсть, грубо дёргая, чтобы вернуть голову на место. Щёки Ивана болят, и он слабо пытается вырваться, глаза устремлены на лицо Тилля, пока тот втрахивается в него, а тело дёргается и скользит дальше по кровати с каждым новым движением. «Смотри на меня», — хрипит Тилль, шлёпая Ивана по лицу, когда тот снова пытается отстраниться. Брюнет хнычет и подчиняется. – «Смотри мне в глаза, пока я ебу тебя». Иван содрогается от этих слов, ресницы трепещут. Его киска сжимается, всё ещё пропитанная лубрикантом, постель скрипит, пока Тилль жёстко и быстро трахает его, растягивая изнутри сильнее. Это всё уже слишком, но Иван позволяет этому происходить, глядя на своего мучителя отчаянными, полными слёз глазами. Это, вроде бы, приятно, осознаёт он. С ним не впервые обращаются жёстко, и он знает, как сильно это нравится Тиллю, так что Иван почти расплывается в улыбке, когда его возлюбленный хрипит, опуская голову на плечо Ивана, пока входит в него, и влажные шлепки разносятся по тёмной комнате. Ивану приятно осознать, что играть у него хорошо получается, и если судить по тому, как ритм Тилля начинает сбиваться, это значит, что тому определённо нравится, гораздо больше, чем Иван ожидал. Его парень близок к тому, чтобы кончить. Но по какой-то причине он внезапно останавливается и выходит, член легко выскальзывает с мокрым звуком, и Иван давится стоном. В мгновение ока Ивана переворачивают, и он с тихим вздохом приземляется на живот. Его запястья выкручивают, и он извивается, пытаясь устроиться поудобнее, пока Тилль скользит обратно внутрь и стонет, когда Иван сжимается. Он не уверен, для того ли, чтобы удержать член внутри себя, или это инстинктивная реакция, направленная на то, чтобы вытолкнуть инородный предмет. Однако Иван быстро понимает, что теперь всё совсем по-другому. Было терпимо, когда он видел Тилля — когда он знал, кто к нему прикасается. Но с лицом, вдавленным в матрас, пока в его уши забивается чужой громкий повторяющийся хрип, в груди его начинает расти ужас. Он пытается успокоиться, но после ещё одного чрезмерно глубокого толчка, граничащего с болезненным, Иван паникует, внезапно обнаруживая себя прижатым к стене, пока его имеет сзади какой-то парень, которого он раньше никогда не видел. Парень, незнакомец, который продолжал появляться на работе Ивана, хрипит, не заботясь о том, что Иван плачет, рыдания приглушены рукавами его худи. Он вынужденно неудобно выгибает спину, в то время как его киска горит, ободранная и окровавленная. Мужчина плюёт ему между ног, и Иван взвизгивает, когда слюна покрывает его зад, стекая по коже густыми, отвратительными ручейками. Он плотно закрывает глаза и умоляет остановиться. Мужчине всё равно, он ведёт себя так, будто даже не слышит, преследуя свой кайф, используя девственную киску Ивана для собственного удовольствия. Иван смотрит на выход из переулка, наблюдает, как проходят люди, ни разу не замечая его. У него возникает позыв позвать на помощь, кричать, пока всё не прекратится, но затем мужчина стонет, громко и мерзко, пуская слюни на плечо Ивана, прижимая его к стене. Он кончает, вжимаясь в него, его член извергает семя глубоко в его киску, заполняя полностью. Семя вытекает из него, когда мужчина выходит, и он слышит, как оно брызжет по земле, от этого звука его мутит. Его колени слабы, а бёдра дрожат, когда он медленно поднимается, поворачивает голову и видит, как человек закуривает сигарету. Тени в переулке ложатся на лицо мужчины, но в его глазах сверкают горящие красные угольки, отражая блики огня зажженной сигареты, пока Иван не вздрагивает, внезапно отворачиваясь, не в силах вынести чудовищный вид мужчины позади него. Его тело онемело, за исключением жжения между ног, жалящего и расползающегося по внутренностям. Он начинает натягивать штаны, всё ещё стянутые и спутанные вокруг лодыжек, когда мужчина цокает языком, возвращаясь к нему. «Что это ты, по-твоему, делаешь?» — спрашивает он, и Иван бледнеет. Его глаза заливаются слезами, когда его лицо вжимают в кирпич, щека расплющивается о стену, шершавый камень слегка сдирает кожу. Мужчина начинает вдавливаться в его щёлку, член всё ещё немного мягкий, но уже начинает снова твердеть, пока Иван рыдает. Он даже не пытается сдержать слёзы, ни когда в него снова проникают, а истерзанная дырочка трепещет вокруг длины, ни когда парень шепчет ему на ухо — шепчет, какой он милый. «Красный!» — кричит Иван, рыдая в матрас и мечась по кровати. Он впивается ногтями в свою кожу, бьётся, бесполезно дёргая верёвку в попытке освободиться. Он вопит, зрение затуманено, слёзы льются водопадом, на подушке образуется тёмное мокрое пятно, его голова вдавлена, щека расплющена. Он слишком глубоко и часто дышит, из-за чего перед глазами темнеет и пляшут мушки, и бредит, переключаясь между реальностью и флэшбэком, но всё равно ловит ускользающим сознанием раздражённый стон, который издаёт человек позади него. «Красный!» — он снова кричит, захлёбываясь рыданиями, в то время как его киска горит, воспалённая и поруганная. Но движения не прекращаются, даже после того, как он пытается сказать это в третий раз. – «Красный-» «Заткнись», — хрипит Тилль, и внезапно мир Ивана сужается, глаза широко раскрыты, он смотрит в пустоту, губы дрожат. «Н-но я сказал стоп-слово», — он хнычет, зрение плывёт, пока он изо всех сил пытается игнорировать член, вколачивающийся в него, а чужие ногти всё ещё впиваются в его кожу, пока не выступает кровь, и это ощущение никак не помогает ему «заземлиться». Он не может «заземлиться», пока Тилль использует его вагину, как игрушку. «А я. Сказал. Заткнись, чёрт возьми». Иван рыдает, яростно трясёт головой, словно отрицания достаточно, чтобы остановить происходящее. Это не останавливается, и он чувствует каждый дюйм члена Тилля, когда он всаживается обратно в него; так глубоко, что задевает его шейку матки. «Остановись, пожалуйста, остановись!» «Я уже почти, просто потерпи ещё немного, ладно?» «Не надо!» — кричит Иван, мечась по кровати, пытаясь отпихнуть Тилля, используя все свои силы, чтобы оттолкнуть другого, член внутри него на секунду выскальзывает, и он почти рыдает от облегчения, прежде чем тот насильно возвращается в него, разрывая его промежность. «Почему ты сопротивляешься?» — спрашивает Тилль, яростно дёргая Ивана за волосы, наслаждаясь сломанным визгом, который раздаётся в ответ. «Ты не сопротивлялся ему. Почему ты сопротивляешься мне сейчас?» «Ч-что?» — спрашивает Иван, пытаясь бороться с ужасом, который разрывает его, впивается в череп и захватывает чувства. «Ты стоял и просто принял его, когда тот ублюдок украл твою девственность. Но сейчас ты сопротивляешься мне? Твоему парню, который любит тебя?» Иван ёрзает, но перестаёт пинаться, как будто какая-то глубинная часть его самого знает, что должна подчиниться командам Тилля, даже когда все остальные части его залиты агонией и отчаянием. Тилль прав, осознаёт он. Он не сопротивлялся, когда его затащили в переулок, он даже не закричал, когда незнакомец стянул с него штаны и всадил в него свой член. Он лицемер и лгун. Он должен быть благодарен, что Тилль вообще до сих пор согласен заниматься с ним сексом, с таким грязным человеком, как Иван. Он несчастен и испорчен, в то время как Тилль так добр и нежен к нему, он мирится со всем дерьмом Ивана. Он заслуживает право на тело Ивана, и Иван готов его отдать. Так что он перестаёт сопротивляться, его крики стихают до влажных хныканий. Хотя покорность не останавливает движений, и он давится взвизгом, когда очередной толчок попадает в точку глубоко внутри. Он сжимается вокруг члена, словно это может остановить боль. «Тилль-» «Ещё чуть-чуть, детка, я уже почти». Иван кусает губу, плача от этих слов, теперь добровольно зарываясь головой в подушку, пряча лицо от взгляда его парня и приглушая свои рыдания. Тилль приподнимает его бёдра, спина выгибается болезненно, в то время как пальцы впиваются в его талию так сильно, что он не сомневается — останутся синяки. «Ты сам всегда напрашиваешься на это, знаешь?» — хрипит Тилль и стонет, хватая Ивана за задницу, наблюдая, как плоть прогибается в ответ на его прикосновение. – «Такой чёртовски милый и готовый принять, всё время носишь эту сексуальную обтягивающую одежду. А твоя киска? Боже». Иван вздрагивает, телообдает могильным холодом, когда он полностью сдаётся. Обмякнув, он хнычет в простыни, киска пульсирует, лубрикант начинает высыхать, а толчки быстро становятся болезненными. Его голова раскалывается, наполняясь агонией, в то время как сомнение тяжёлым грузом ложится на язык. Его разум пустеет, становится тупым и разболтанным, в то время как его ноги раздвигаются чуть шире, позволяя Тиллю использовать его. «Тебе это нравится, не так ли?» Иван не отвечает, даже когда Тилль снова бьёт его. Он слабо хнычет, но в остальном молчит, пытаясь не фокусироваться на ощущении между ног; его киска закупорена толстым членом его парня. «Я сказал… — начинает Тилль, снова дёргая Ивана за волосы. Он приподнимает его, усмехаясь, когда Иван визжит, и снова дёргает за верёвку. — Тебе это нравится. Не так ли?» Иван кивает, подтягиваясь за прикосновением, пытаясь смягчить боль, расцветающую на его скальпе. Это не помогает, так что он пробует другую тактику, отчаянно желая угодить своему возлюбленному. «Мне это нравится», — хнычет он, царапая изголовье кровати. – «Н-не останавливайся». Тилль стонет, восхищённо и громко, словно ему нужно было услышать эти слова для полного кайфа. Он снова ускоряется, яростно и неумолимо, пока Иван давится своими рыданиями, связки мертвы. «Ты позволишь мне кончить в тебя?» — спрашивает он, бёдра всё ещё дико вбиваются в него, трахая по-настоящему жестко. Это не похоже на вопрос. «Можешь». – Тилль дёргается чуть сильнее, когда Иван произносит это, и брюнет мечется, пытаясь хоть немного уйти от боли. – «Пожалуйста! Кончи внутрь». «Я так и сделаю. Я наполню твою милую киску, сделаю тебя своим раз и навсегда. Оплодотворю тебя». Иван не отвечает, даже когда хватка в его волосах ослабевает, и его голова чужой рукой снова вталкивается в простыни. Он всегда хотел детей, особенно после встречи с Тиллем. Но по какой-то причине сейчас его мнение поменялось. И Ивана тошнит от этого, он чувствует отвращение к самому себе за ужасные мысли о своём парне, о человеке, который его любит. Он должен быть счастлив от мысли, что Тилль хочет детей с кем-то настолько грязным и испорченным, как он. Он счастлив. Толчки Тилля становятся неровными, он вгоняется глубоко в киску Ивана, преследуя свой оргазм, используя обмякшее тело брюнета для собственного удовольствия. Иван издаёт слабые всхлипы, пока Тилль хрипит, с каждой секундой приближаясь к краю. Он входит глубоко, кончая внутрь, в то время как из Ивана вырывается очередная тщетная мольба. Чего просит — он сам не знает. Тилль стонет, опуская голову на плечо Ивана, слюна капает на его рубашку. Тилл закатывает глаза, вжимаясь глубже, пока его сперма не заливает внутренностипарня под ним, заполняя до тех пор, пока тот не давится рыданием, бесполезно царапая верёвку, которая всё ещё связывает его. Мгновение не происходит ничего, кроме ленивых потягиваний человека за спиной, мягких и слабых, и Иван выдыхает. Оглянувшись, он смотрит через плечо и вздрагивает, когда видит, как тени скользят по лицу Тилля, его глаза освещены ближайшей к кровати лампой, её свет такой тёплый, что выглядит почти как огонь. Иван роняет голову обратно на подушку, пропитанную слезами и слюной, и таращится на белую наволочку внизу, словно это каким-то образом сотрёт только что возникший образ из его головы. Тошнота нарастает, густая и сиропообразная, в его животе. Это неправильно — осознавать, что он невольно сравнивал своего парня со своим давним насильником. Он чувствует себя порочным, ненавидя себя за собственную реакцию. Тилль заслуживает лучшего. Он несравним с тем монстром, – не тогда, когда он был таким застенчивым вначале, таким пристыженным своими собственными неконтролируемыми мечтами и желаниями. Он спрашивал разрешения и проверял его состояние так много раз. Тилль — святой, правда, милый заботливый ангел. Единственный источник света в жизни Ивана, и тот внезапно пугается; пугается образа позади себя, спина покрывается мурашками от ужаса. Иван по опыту знает, что бороться бесполезно, особенно когда толчки возобновляются. Тилль даже не утруждает себя вынуть член, прежде чем снова начать трахать его. Киска Ивана хлюпает от влаги, пока Тилль вгоняет в него свою сперму, загоняя её как можно глубже, стонет, словно всё происходящее — ничто, словно всё в порядке. Он гладит волосы своего парня, бормоча сладкие похвалы, пока вонзается в него, даже не замечая, как кровь начинает скапливаться между бёдер Ивана, стекая вниз. Его похвалы превращаются в хрипы, когда он всаживает себя в шейку матки, бёдра грубо вдавливаются в зад. «Больше никто не посмеет сделать это», — говорит он, наклоняясь, пока не оказывается у самого уха Ивана, обжигающе горячее дыхание касается бледной кожи. – «Больше никто не будет насиловать тебя». Иван кивает. Слабые и дрожащие движения, словно он марионетка на ниточках, вынужденная исполнять этот танец снова и снова и снова. Его мучитель, его парень и его любовь издевается над его милой киской, пока тот не научится принимать это. Он никогда не сопротивляется — это бы укрепило идею, что Иван этого не хочет. А он этого хочет. Он этого просит. Тилль любит его, и хвалит его, и использует его, как игрушку, кончая в его кишки столько раз, сколько захочет, пока не достигнет собственного удовлетворения. Это не изнасилование. Тилль никогда не стал бы обращаться с ним так жестоко.