I
10 ноября 2025 г., 23:34
Сережа так сильно винит себя за то, как неприлично пялится на Диму. Шутка. Никакой вины он, конечно же, не испытывает. Даже наоборот, продолжает смотреть с такой силой, что кажется, будто у них, может, конфликт какой случился. Взгляд злой, гипнотизирующий Диму на то, чтобы он наконец повернулся в его сторону. А лучше подошел. А лучше прямо сейчас они уедут и так похуй на все это мероприятие. Вечеринка, праздник какой, вспышки камер, вообще не имеет значения. Один сплошной шум, отвлекающий от главного.
Никакой фуршет не нужен, когда Дима для очередного фото с кем-то встает в позу, отводя взгляд куда-то в сторону. Портрет ренессанса, но без рамки с золотым обрамлением. Он бы Диму всего золотом обрамил, каким скажет, скупит все кольца. А потом будет скользить языком по татуированным пальцам, особенно медленно выводя силуэт колец, внимательно наблюдая за реакцией, вслушиваясь в каждый выдох. Сережа глаза открыл, а этой картинки перед ним больше нет. Загрустил откровенно.
Он хвостом за Димой ходит из зала в зал, как заколдованный. Наверное, на каких-то общих фото даже будет видно, как Сережа на фоне все смотрит и смотрит, косится в Димину сторону. Похуй. Так и хочется крикнуть “выбери меня”, но Сережа из вежливости ждет, терпит, гипнотизируя то Диму на скорейшее прощание с гостями, то часы на более быстрый ход. Откровенно безуспешно.
Смотреть на Диму без возможности поцеловать, прикоснуться, впиться руками – как тончайшей иглой тату-машинки по коже, особенно близкой к кости. Когда боль настолько острая, что в зубах ощущается. Смотреть на Диму, такого невероятного в рубашке, с усталым взглядом, с дорогими украшениями на шее – как влажной салфеткой, стирающей сукровицу, по только что завершенной линии тату. Еще больнее, чем сам процесс набивания.
Все вещи познаются в сравнении. Бить всю спину за один сеанс самыми тонкими иглами было менее мучительно, чем ждать пока они наконец окажутся одни, в тишине и без вспышек, без шума. Никакое обезболивающее не поможет, кроме ощущения родных рук на себе, таких же нетерпеливых. Дима царапается, пока выводит сереже на спине новые силуэты и сюжеты для тату. И это самое приятное в мире ощущение, он бы пустил себе под кожу его, как иглу. и еще, и еще, и еще. Миллионы раз.
Сережа нехотя отстраняется и просто смотрит на Диму перед собой, любуется. Можно даже сказать, неприлично пялится. Моргает, а он все еще тут! Не исчезает, такой красивый, как эфемерное видение. Вот бы он на веках отпечатался в таком виде: рубашка расстегнута, рвано стриженные волосы растрепались, и Дима смотрит так в ответ. Так смотрит по-доброму грустно, вечно у него взгляд печальный, но только вблизи, только Сережа может разглядеть в этом нежность, предвкушение, радость. Влюбленность.
Сережа выцеловывает всю их гипотетическую беседу про вечер, про мероприятие, про что-то там еще. Ему слушать это все – вообще неинтересно, ему хочется слушать Диму. Как он смеется тихо, когда Сережа в пуговицах на рубашке его путается, как в трех соснах. Как он контролирует дыхание с полной серьезностью, будто он все еще на официальном мероприятии, а не с ним. Как он этот контроль теряет, переходит на стоны, на его имя самой ахуительной в мире интонацией. Если бы у Сережи была пластинка со всеми звуками, что Дима издает с ним, под ним, на нем, то игла винилового проигрывателя стерлась бы в ноль от такого количества проигрываний.
Дима льет Cabernet Sauvignon (Araujo) 2010 года урожая мимо бокалов прям на себя, расстегнутая рубашка быстро обретает узоры от пуль, а тату на открытой коже закрашиваются кровавым цветом. Если никакой мистики, никаких вампиров нет, то как можно объяснить такое сильное желание впиться прямо сейчас в чужую шею? Еще секунда и Сережа заскулит, завоет, превратится под луной, рисующей своим светом силуэты мелом на полу.
Если Дима ему кол вонзит в сердце, то он только порадуется такому жесту с его стороны. Знает же, что играется, дразнит, впечатлить хочет. Дима, в свою очередь, никогда бы так не поступил, будь Сережа монстром от ночного мира. Он бы только подставлял себя под укусы охотно, прямо как сейчас, оттягивая ворот рубашки с рюшами, приглашая без слов.
Сережа слаб, слаб ужасно, ноги сами подкашиваются, как от любви с первого взгляда. Почему же как?
Совсем дурманит от красного сухого, что Сережа слизывает с чужого торса, не пропуская ни одной капли, ни одной кровавой дорожки. С заколдованным взглядом ловит на коленях остатки со дна бутылки, когда Дима подставляет ее ко рту. Разводы от вина у губ делают весь образ окончательно вампирским.
У них с Димой все уже давно происходит без слов, телепатически почти. И общий быт, и тот процесс музыки и общего творчества, когда все куплеты уже записаны и осталось только свести дорожки так, чтобы цепляло. Пальцами по трекпаду нужное расположение звуковых эффектов само находится, ритм образуется без дополнительных усилий.
И тут точно так же все случается без слов: комфортное для обоих положение, но так, чтобы можно было не отрывать взгляд друг от друга, играя в гляделки. Нужный угол, ракурс, специально подобранный, выверенный, чтобы Сережа каждый выдох Димы, каждый стон, в голове записывал, как на виниловую пластинку. Подходящий ритм движений, чтобы цепляло обоих. И вообще все происходящее в мире в один миг становится просто шумом, отвлекающим от главного.
