сахарные перья // the sugar quills

Шепотки гуляют за спиной всякий раз, когда Сынмин отворачивается к доске. Ноздри раздуваются сами собой от бессильного раздражения, но в чём-то детей – хотя какие дети, пятый курс, некоторые и вовсе Сынмина выше! – он понять может. Хогвартс буквально гудит от нетерпения в предвкушении послеобеденного открытого для всех занятия по Защите от Тёмных Искусств с самым! настоящим! аврором! Видел Сынмин этих авроров в своё время, так что ко всему этому энтузиазму относится очень скептически. Хотя, наверное, будь он пятикурсником, тоже сейчас сгорал бы от любопытства, потому что одно дело – обычное занятие, где хорошо если гриндилоу покажут не на картинке, а чучелом, а другое дело – занятие с тем, кто видел существ из учебника не на иллюстрациях, а вживую. Но сейчас Сынмин – взрослый человек, профессор Чар, и поэтому он лишь хмурится и чуть повышает голос, призывая класс к порядку. – Мистер Ян, – зовёт он, и один из пятикурсников, закинувший пуффендуйский галстук на плечо, дёргается от неожиданности, поворачиваясь на голос. – Держите палочку выше, иначе вместо Замедляющих чар у вас выйдут Режущие. Его напарник-слизеринец бормочет что-то, очень похожее на «Я же говорил!», и Ян Чонин дуется, бросая на него почти обиженный взгляд. Впрочем, на Сынмина он смотрит уже прямо. – Хорошо, профессор! А покажите ещё раз, пожалуйста, как держать запястье? Сынмин хмыкает. – Если бы вы смотрели не на своего соседа, вы бы не пропустили три предыдущих раза. – Профессор! Глядя на то, как заливаются румянцем оба пятикурсника, Сынмин милосердно не развивает тему дальше, лишь взмахивает палочкой, запуская в воздух тренировочный шар, и нарочито неторопливо ведёт рукой, давая рассмотреть собственные движения. – Арресто Моментум! – Заклинание привычно срывается с губ, и шар, зависнув было у потолка, очень медленно опускается вниз. – Спасибо! – торопливо бросает пуффендуец. – Хёнджин, подкинь мне шар! На сей раз чары получаются идеально. Ян Чонин восторженно улыбается. Сынмин кивает ему, начисляя Пуффендую пять очков, и продолжает обход класса, следя за происходящим  – и всё это время возбуждённые шепотки ползут за ним следом. Раздражение тлеет внутри – и рассеивается только с ударом колокола, возвещающего об окончании занятия. – Напомню, – говорит Сынмин, пряча палочку в рукаве мантии, – что сегодняшнее занятие не отменяет домашнее задание на понедельник, и я буду считать слова в эссе, учтите! Все свободны. И в обычное время ему бы пришлось слушать драматичное многоголосое нытьё, но сейчас пятикурсники покидают класс непривычно быстро. Наверняка им хочется хотя бы одним глазком посмотреть на того самого аврора – как Сынмин слышал, им обещали прислать не просто рядового сотрудника, а целого самого молодого заместителя главы аврората за последние сто лет. Представив, какая шумиха будет в Большом зале, Сынмин решает, что сегодня он вполне себе обойдётся без обеда. Наведя в классе порядок, он оправляет мантию и, постояв недолго в задумчивом молчании, кивает сам себе. Есть только одно место, где ему хочется сейчас быть. Как Сынмин и думал, в заброшенном классе на четвёртом этаже никого нет. Неиспользуемая мебель громоздится у стен, в воздухе стоит слабый запах пыли, от которого нос морщится сам собой. После пары пассов палочкой дышать становится легче, и Сынмин останавливается у окна. Сквозь решётку видно, как сыплет на улице снег, оседают на подоконнике пушистые хлопья. Откуда-то из щелей чуть тянет прохладным воздухом – видимо, раз занятий здесь нет, сюда не заходят даже домовики. Сынмин запахивает мантию плотнее, и, подумав, выдыхает на холодное стекло. То запотевает – и на быстро тающей туманной дымке он рисует пушишку. Она выходит, правда, похожей больше на нарла, но Сынмин их путал всегда, ещё когда учился в Хогвартсе сам, так что он даже не расстраивается, лишь ведёт ладонью по стеклу, смазывая рисунок. За спиной слышится едва различимый шорох, и, покосившись назад, Сынмин без особого удивления видит там Патронуса. Охваченный сиянием волк крадётся к нему по проходу, но, поняв, что его раскрыли, со всех лап срывается к Сынмину, делает вокруг него ликующий круг и уносится обратно к выходу из класса. А уже пару минут спустя скрипит дверь. – Так и знал, что найду тебя здесь, – негромко говорит показавшийся на пороге человек. – А ты надеялся, что я буду встречать тебя у порога в составе почётной делегации? – Будь в ней только ты, я бы не отказался. Совсем как его Патронус чуть раньше, Чан идёт к нему по проходу, и Сынмин замечает и залёгшие под его глазами круги, и выглядывающую из-под слегка задравшегося рукава свитера –  подозрительно знакомого, к слову – повязку, и царапину на скуле. Зимняя мантия небрежно висит на согнутой руке, на вьющихся от влажности волосах истаивают последние снежинки. Как же Сынмин соскучился. Повинуясь порыву, он раскрывает объятия, и последние несколько шагов Чан преодолевает практически бегом, чтобы сгрести Сынмина в охапку. Забытая мантия падает куда-то на пол. Руки привычно обвивают его талию, Сынмин тычется кончиком носа в тёплую щёку, коротко скользит по ней губами. Чан обнимает его так же крепко, выдыхает длинно и протяжно, удовлетворённо, прижавшись лицом к ложбинке между плечом и шеей, а потом говорит негромко: – Ты что, всё это время не был дома? Сынмин мычит в ответ что-то неопределённое, не желая признаваться в очевидном. Но как он мог приходить домой, пока Чана там не было? Его запах потихоньку исчезал с подушки, пока сам Чан со своими аврорами неделями пропадал где-то в глуши, разыскивая очередных возжелавших бунтовать тёмных магов. Одинокие вечера дома тянулись невыносимо долго, и к концу первой недели Сынмин, оставив на каминной полке записку, перебрался на время в Хогвартс, благо что эльфы могли буквально за несколько минут приготовить ему покои, где его не окружали вещи Чана, при виде которых тоска накатывала всё сильнее. – Так и думал, – вздыхает Чан ласково и добавляет затем: – Прости, что я задержался. Сынмин сжимает его чуть сильнее, будто в первый раз ощущая теплоту и твёрдость тела рядом с собой. От Чана слабо пахнет мылом и травами, будто он сорвался к Сынмину сразу же после рейда, едва успев привести себя в порядок. Приятный, успокаивающий, знакомый до последней ноты запах, от которого тянущая тревога внутри утихает. – Всё в порядке. Ты устал? – Чуть-чуть, – слегка невнятно бормочет Чан, и слова теплом оседают на коже. – Строгий и суровый аврор, – вздыхает Сынмин, – а тискаешь меня, как ребёнок – любимую игрушку. – Это тренировка. Я планирую весь этот вечер валяться с тобой в обнимку у камина, так что нужно быть готовым. Тихий смешок сам собой срывается с губ. Вдохнув полной грудью – впервые за последние несколько недель, Сынмин закрывает глаза, ощущая, как мерно дышит рядом Чан. – Я принёс тебе подарок, кстати, – говорит тот после паузы. – Надеюсь, это не чья-то голова в заклинании стазиса. Чан фыркает. – Нет, я сдал её в архив, как улику. С неохотой отстранившись, он поднимает забытую ими мантию, отряхивает её, а потом выуживает из внутреннего кармана небольшой свёрток. Развернув его, Сынмин видит знакомую блестящую упаковку. – Сахарные перья? – Делюкс, – поправляет его Чан, улыбаясь. – Чтобы хватило на подольше. Тепло мягкой волной разливается в груди. Это их зародившаяся сама собой традиция – после каждого рейда Сынмин получает от Чана сахарные перья, будто тот закупил ящик и оставил его в офисе авроров. Но, в общем-то, и не важно, действительно ли это так или Чан всякий раз заходит в кондитерскую – важнее то, что всякий раз он возвращается к Сынмину, усталый, иногда потрёпанный, иногда, как сейчас, прячущий под одеждой бинты, но всегда живой. Пальцы сжимаются на упаковке сами собой, и та хрустит, проминаясь. – Сынмин-и? – зовёт Чан непонимающе. – Тебе не понравилось? И вместо ответа Сынмин притягивает Чана обратно в объятия и целует, не в силах больше устоять перед разливающимся внутри желанием. И по этому он скучал тоже – как раскрываются губы Чана под его напором, как сжимаются его руки на талии Сынмина, когда поцелуй становится глубже, как собственные пальцы мягко ложатся в ямочки на Чановых щеках. Спящий глубоко внутри романтик, проснувшийся ради такого случая, подмечает довольно, как растягивается во времени этот сладкий момент… пока его не нарушает тихий шорох, перемежающийся пылким: – …да успеем мы на занятие, Инни, у нас ещё двад… Ой. И вот это «Ой» Сынмин слышал на своих занятиях слишком часто, чтобы не знать того, кто этот звук издаёт. Отстранившись, он чуть склоняет голову вбок – и встречается взглядом с замершим истуканом Хван Хёнджином, за локоть которого цепляется, кажется, забыв, как моргать, Ян Чонин. – Мистер Хван, мистер Ян, – прочистив горло, бросает им Сынмин. – Вы что-то хотели? – …Ничего! – отмерев, отчаянно мотает головой Чонин. – Извините, что помешали, мы уходим! – И?.. – И мы ничего не видели, профессор Ким. – Славно, – мягко улыбается им Сынмин, не разжимая губ. – Надеюсь, что так и будет. Студенты скрываются из вида с такой скоростью, будто получили ускорение заклинанием, разве что Хёнджин – балаболка, как и всегда – успевает бросить напоследок: – Вы очень мило смотритесь вместе! – пока Чонин тащит его за рукав. В словах его яда нет, и только поэтому Сынмин спускает это с рук – хотя и делает себе пометку погонять парочку на Чарах как следует. Хлопает, закрываясь, дверь, Чан утыкается лбом в плечо Сынмина – и смеётся, тихо, сдавленно, легко. Сынмин шлёпает его по ходящему ходуном плечу, пусть и у самого горят уши. – Рушишь мой образ, аврор Бан, – нарочито строго говорит он. – Мне что потом с детьми делать? – Ты всё равно будешь их любить, как и всегда, – просмеявшись, говорит наконец Чан. – Пусть и у них теперь есть на тебя компромат. – У меня на них тоже, – отзывается Сынмин загадочно и, не дожидаясь возможных вопросов, добавляет: – Ладно, пойдём уже, пока тебя не потеряли. Тебе ведь ещё нужно подготовиться к занятию. Подхватив мантию Чана и трепетно сжимая в руке сахарные перья, он устремляется по проходу. Чан догоняет его в два шага, цепляется привычно за рукав. – Расскажи, что у тебя за компромат на учеников, профессор Ким? – с любопытством тянет он, заглядывает в лицо, делая жалобные глаза. – Не расскажу. – Ну Сынмин-и!..

***

Только став старостой школы, Чан начинает ценить простые человеческие радости, среди которых – возможность усесться у камина и вытянуть к нему гудящие от усталости ноги. И ведь он мог бы, наверное, отказаться от какой-то из своих обязанностей, но ему одинаково нравятся и старостат, и квиддичные тренировки, и дополнительные занятия по трансфигурации, без отличной оценки по которой не видать ему аврората, о котором столько мечталось. Но иногда он устаёт так сильно, что сил хватает только на то, чтобы сидеть в полумраке гостиной, придвинув мягкое кресло к камину, и смотреть на то, как пляшут на потрескивающих поленьях языки пламени. К счастью, Чан сова и всегда ей был, поэтому всякий раз, когда ему хочется побыть в одиночестве, гостиная оказывается пустой, потому что все уже расходятся по спальням. Никто не дёргает его, не спрашивает что-то глупое и не очень, не просит совета о том, как справляться с уходящей из-под контроля метлой после неудачно отбитого бладжера… Он расслабленно вздыхает, движением палочки подзывает к себе любимый низкий пуфик, на который можно закинуть ноги, и закрывает глаза. Из приятной мягкой полудрёмы его выводит негромкий звук шагов по лестнице. Обречённый вздох срывается с губ сам собой. Вряд ли тот, кто спускается среди ночи в гостиную, не заметит его у камина, и остаётся только надеяться, что это не кто-то из младшекурсников, кому приснился плохой сон – нужно будет успокаивать его и укладывать спать, не бросать же ребёнка одного? Впрочем, спустившийся в гостиную человек – слава Мерлину – Чана не замечает вообще. Он целеустремлённо проходит мимо к стоящему у окна столику, что-то разыскивает там, а потом с тихим довольным возгласом разворачивается, скатывая в трубку пергаментный свиток. Фух. Поленья в камине трещат особенно громко, огонь вспыхивает, освещая гостиную ярче, и привлечённый движением света ученик поднимает голову, глядя прямо на Чана. – О. – Привет. – Доброй ночи, – кивает в ответ пятикурсник Ким Сынмин, пряча зевок за свитком. – Так, значит, правду говорят, что староста школы никогда не спит? Чан непонимающе моргает. – Сейчас пятнадцать минут второго, – заметив его заминку, поясняет Сынмин. Он переминается из стороны в сторону, зябко поджимая обнажённые пальцы ног, и сонно смотрит на Чана. – М. Скоро пойду в кровать. А ты чего не спишь? – Проснулся и вспомнил, что оставил эссе в гостиной. Почему не идёшь спать сейчас? От въедливости тона хочется скривиться в раздражении, но вместо этого Чан терпеливо отвечает: – Слишком устал за сегодня. Сынмин задумчиво постукивает пергаментным краем по губам, вглядываясь в Чана, а потом говорит: – Посиди тут, я сейчас приду. – Зачем? Вместо ответа Сынмин лишь бросает на него косой взгляд – впрочем, весь эффект смазывается от того, что его лицо очаровательно припухло после сна – и устремляется к лестнице. Позабавленный его бескомпромиссностью, Чан скрещивает руки на груди, устраиваясь удобнее, и решает дать им обоим от силы пять минут. А дальше ему, наверное, действительно нужно идти спать – утренние занятия завтра, к сожалению, никто не отменял, а это будет ещё и Травология, да и идти придётся в одну из дальних теплиц… Ох. Сынмин возвращается в гостиную через три минуты. Взгляд первым делом падает на его ноги – и, к счастью, теперь на них надеты тёплые вязаные носки в разноцветную полоску. В руках Сынмин держит небольшой котелок, какую-то флягу и бумажный пакет. – Это что? – спрашивает Чан с интересом. Сынмин, будто пропустив вопрос мимо ушей, опускается на ковёр у камина и пристраивает котелок на огонь. – Проверенное зелье восстановления сил, – наконец отвечает он, когда убеждается, что ручка надёжно закреплена на крючке. – Берёг его для крайних случаев. Открыв флягу, он переворачивает её горлышком вниз, и в котелок – Чан глазам своим не верит – с тихим плеском льётся молоко. – Это не зелье. Обернувшись на мгновение, Сынмин бросает на него быстрый взгляд. – Зелье, – начинает он размеренно, явно цитируя что-то, – это жидкая смесь, приготовленная путём варки. В готовом виде оказывает определённое действие, базирующееся на сочетании задействованных ингредиентов… Смех рвётся из груди сам собой. – Ты правда по памяти читаешь мне введение из «Магических отваров и зелий»? – кое-как выдавливает Чан. Сынмин отворачивается обратно к камину, шуршит бумажным пакетом, а потом высыпает в котелок щедрую порцию какао-порошка. Из рукава пижамы появляется волшебная палочка, Сынмин ведёт её кончиком, заставляя напиток в котле самостоятельно помешиваться, а потом снова смотрит на Чана. – А ты что, считаешь, что горячее какао – это не зелье? – спрашивает он без тени улыбки. Чан вскидывает руки вверх, будто сдаваясь, но Сынмин продолжает, показательно загибая пальцы свободной руки: – Какао жидкое? Жидкое. Приготовлено путём варки? Приготовлено. Состоит из определённых ингредиентов?.. – Состоит, – кивает Чан послушно, когда наступает пауза и Сынмин выжидающе на него смотрит. – И это говорит нам, что горячее какао фактически относится к зельям. Согласен со мной, староста Бан? – Согласен. – Хорошо. Так и быть, не буду лишать тебя лучшего из всех существующих в мире средств от усталости. От того, как серьёзен Сынмин во время их полушутливого разговора, как пытливо он смотрит на Чана, кажется, готовый драться на магической дуэли, если тот вдруг начнёт с ним спорить, на губах расплывается неконтролируемая улыбка. – Спасибо. А откуда у тебя вообще молоко? Да ещё и в зачарованной фляге. Сынмин пожимает плечами. – Я дружу с ребятами из Пуффендуя. Они ещё на третьем курсе показали мне, как пройти на кухню. Ну а там у домовых эльфов достаточно только попросить – они дадут тебе не только молока и какао, но ещё и еды на пару дней. А флягу я зачаровал сам, чтобы она была как холодильник. Про что-то такое Чан слышал на магловедении – обычно это большая коробка с холодом внутри, где маглы обычно хранят еду про запас. Хм. – И как ты это сделал? – спрашивает он с интересом. – Немного изменил Замораживающие чары, чтобы они работали только внутри фляги. Мне нужно было, чтобы жидкость оставалась холодной, пока снаружи поверхность была бы тёплой. – И сколько держится заклинание? Сынмин задумчиво смотрит в котелок, шевеля губами в безмолвных подсчётах. – Неделю минимум, – говорит он наконец. – Дальше я уже не проверял, потому что всё застаивается, вкус становится неприятным. – Ух ты! – отзывается Чан восторженно. – Сынмин, это очень круто! – Да брось, – отвечает тот чуть ворчливо. – Я ещё не придумал, как сделать так, чтобы вкус не пор… Подожди, ты что, помнишь моё имя? – А не должен? Мы ведь на одном факультете, да ещё и ты староста курса. Ты думаешь, я тебя не знаю? – С учётом того, как ты обычно занят… Я не уверен, что ты всегда знаешь, какой сегодня день недели. – Среда. – Второй час ночи, – хмыкает Сынмин. – Сейчас четверг, староста Бан. Наступает тишина. – Ким Сынмин, ты вредина, – заключает наконец Чан торжественным тоном того, кто только что сделал величайшее в мире открытие. – А я-то думал, когда ты заметишь. Сынмин взмахивает палочкой, и с каминной полки к нему в руки слетают забытые кем-то кружки. Он придирчиво заглядывает внутрь каждой, проверяя их чистоту, и, кивнув сам себе, принимается разливать по ним какао. От кружек начинает подниматься, завиваясь, нежный парок. Одна из них планирует в руки Чану, другую Сынмин оставляет рядом собой. Буркнув что-то себе под нос, он быстро очищает котелок, снимая его с огня, и вновь шуршит своим загадочным пакетом. – Я, конечно, оставлял это себе, – вздыхает он, вытаскивая оттуда руку, – но подумал, что тебе сейчас нужнее. И вручает Чану сахарное перо. – Это чтобы подсластить какао, сунь его в кружку. Наступает тишина. Сынмин не смотрит в его сторону, занятый тем, что возится с не желающей закручиваться обратно крышкой фляги, а Чан пялится на его взъерошенную после сна макушку, на которой забавно топорщится одна из прядок. Но смеяться не хочется, потому что приятное тепло будто расползается от кружки в ладони по телу, и гнетущая усталость тает под её напором. Кому-то другому ситуация могла бы показаться самой обычной, но Чан не привык к тому, чтобы кто-то, кроме мамы, вот так готовил ему какао ночью – только потому, что услышал его брошенные мимоходом слова об усталости. – Невкусно? – перестав возиться, Сынмин бросает на него быстрый взгляд. Охваченный накатившими вдруг чувствами, Чан лишь качает головой. – Просто жду, пока остынет, – говорит он и показательно опускает кончик сахарного пера в кружку, помешивая им какао. Сынмин угукает, улыбается коротко и, перестав возиться, обхватывает свою кружку ладонями, будто греясь. Пощелкивают от жара поленья в камине, наступившая тишина нарушается только тихими звуками глотков, пока наконец Чан не понимает: – А себе ты перо не взял. – Это было последнее, больше у меня нет. Да не переживай ты, – говорит Сынмин быстро, поймав на себе встревоженный взгляд, – мне всё равно большую часть сладкого нельзя. – Почему? Ну, если не секрет. – У меня брекеты. – Что? Сынмин смотрит на него исподлобья. – Не вздумай смеяться, – предупреждает он, а потом, будто решившись на что-то, приоткрывает рот – и отблески огня в камине пляшут на жуткого вида железной конструкции в его рту. – Это что?.. Сынмин, тебя что, пытали?! Сынмин тихо фыркает. – Как сказать. Это брекеты, нужны, чтобы исправить криво растущие зубы и неправильный прикус. – Выглядит больно. – Ага, но мама больше верит магловским врачам, когда речь идёт о зубах. Я, если честно, тоже, потому что ломал руку на втором курсе – навернулся с лестницы, когда ступенька провалилась под ногой, и мне тогда дали Костерост… Чана передёргивает. Сынмин солидарно приподнимает кружку с какао и делает глоток. – Так что мы решили, что лучше уж брекеты, чем магия. – Они же не навсегда? – Мерлин упаси, нет! Через девять месяцев снимут. Скорее бы, эх. – А как их снимают? Сынмин в красках описывает процесс, а дальше Чан, неожиданно заинтересовавшись, засыпает его целым ворохом вопросов о маглах, на которые Сынмин терпеливо отвечает, пока часы на каминной полке не бьют наконец четыре часа ночи. Спать Чан уходит с неохотой, но всю дорогу до спальни он улыбается, слушая, как за спиной беззлобно, но ворчливо Сынмин бормочет что-то о чужой заразной привычке не спать допоздна. Он улыбается, когда на следующее утро ловит на себе негодующий взгляд широко зевающего Сынмина за завтраком в Большом зале. Он улыбается, когда через пару недель зовёт Сынмина вместе с собой в Хогсмид, потому что задолжал тому сахарные перья и какао. И улыбка становится лишь шире, когда Сынмин, помедлив, соглашается, старательно отводя в сторону радостно блестящие глаза.

***

Сынмин в Хогвартсе уже месяц, но до сих пор не привык к тому, насколько огромен этот замок. Да одна их факультетская гостиная больше, наверное, чем весь их дом! Каменные стены, полупрозрачные привидения, шумно переругивающиеся меж собой картины – всё это выглядит ожившей сказкой, но иногда она, если честно, Сынмина пугает. Ему страшно, что он так и не привыкнет к сонному дыханию других мальчиков в спальне, что Пивз, хохоча, будет распевать про него мерзкие дразнилки, что его однажды всё-таки вырвет при виде слизи флоббер-червя… Но, к счастью, всего этого так и не происходит, и все его страхи постепенно тают, остаётся лишь один – страх заблудиться. Он уже не раз попадал на меняющие вдруг своё направление лестницы, которые вместо второго этажа после перемещения начинают вести на четвёртый, из-за чего приходится пробежать его весь, чтобы не опоздать на занятие. Не раз сворачивал в заканчивающиеся тупиками коридоры в подземельях, которые могли бы служить декорациями для фильмов ужасов, узнай о Хогвартсе вдруг маглы. Не раз плутал по этажам в поисках нужного класса, спрашивая направление даже у вездесущих привидений (ну, только у тех, с кем можно заговорить без страха). Так что страх заблудиться остаётся с Сынмином, пусть и сам он не признается в этом даже под пытками. А потом, в один из дней, он задерживается в Большом зале дольше обычного, задумчиво пережёвывая вязкую овсянку, пока кто-то не хлопает его по плечу, пробегая мимо. – Опаздываем! – бросает ему Со Чанбин из Гриффиндора, с которым у них общая Трансфигурация сразу после завтрака. Сынмин закидывает в себя остатки еды так быстро, что едва не давится, делает напоследок глоток тыквенного сока, после чего срывается следом за Чанбином, чувствуя, как сумка хлопает его по ноге – точно будет синяк. По лестнице он бежит, перепрыгивая через ступеньку, чувствуя, как текут секунды. Вот бы успеть до того, как опять… Слышится скрежет камня, Сынмин привычно уже хватается за перила и обречённо вздыхает, понимая, что всё-таки не успел. Лестница перестраивается, и куда она выведет его сейчас – загадка. Это старшекурсники выучили все маршруты в замке, а Сынмин тут всего месяц. Он огорчённо шмыгает носом, когда камень под ногами вновь становится неподвижным. Преодолев последний пролёт, он выходит на лестничную площадку, которая продолжается широким коридором, который Сынмину незнаком совершенно. В нём тихо и безлюдно, даже портреты на стенах не переговариваются, а сонно похрапывают, совершенно не реагируя на шум. Угрожающе клацают железные доспехи, вокруг – лишь каменные стены без единой двери, и даже редкие гобелены кажутся Сынмину выцветшими и будто безжизненными. – Эй, – зовёт он зачем-то, – есть тут кто-нибудь? Ожидаемо никто не отвечает, лишь седовласый рыцарь на портрете неподалёку переминается во сне, неловко опираясь на копьё. – Дождаться лестницу или попробовать пойти дальше? – вновь бормочет Сынмин вслух, потому что звук собственного голоса разбивает царящую вокруг неприятную тишину. – Но когда она там сдвинется, да и куда… Видимо, надо идти. Шорох его шагов растворяется в каменных стенах, вокруг по-прежнему никого, нет даже вездесущего Пивза, который появляется, кажется, буквально в каждом углу, распевая свои бессвязные дразнилки. Сынмин сворачивает сначала налево, потом направо, повинуясь изгибам коридора, проходит мимо увешанных гобеленами стен, в которых так и нет ни одной двери. А потом по замку разносится звук колокола, говорящий о том, что занятие уже началось. В душе вскипает разочарование. Сынмину и без того неуютно от того, насколько пусто вокруг, а теперь он ещё и опоздал, и, наверное, профессор будет ругаться или вообще отработку назначит… Слёзы сами собой подступают к глазам. Сынмин сглатывает и останавливается у оказавшегося рядом подоконника. Бросив на него сумку, он садится рядом и угрюмо смотрит на носки собственных ботинок. Дурацкий день. Неясно, сколько он сидит так, стараясь не разреветься, пока рядом не слышится: – Всё в порядке? Голос кажется смутно знакомым. Шмыгнув носом, Сынмин косится исподлобья – и видит, что его с интересом рассматривает парень – кажется, на пару лет старше – с таким же, как у него самого, сине-серебряным галстуком. Его чуть задыхающийся громкий смех Сынмин частенько слышит по вечерам в гостиной, когда сидит за полюбившимся столиком у окна и делает домашку. – Ага, – независимо отвечает он наконец. – Точно? Сынмин кивает. Парень присаживается перед ним на корточки, заглядывает снизу вверх в лицо, и Сынмин торопливо смаргивает слезы с глаз. Ему не хочется, чтобы старшекурсник посчитал его плаксой. – Ладно. Меня зовут Чан, кстати. А ты, если я правильно помню, Сонмин? – Сынмин. Чан неловко смеётся, поймав на себе угрюмый взгляд блестящих – Сынмин об этом даже не подозревает – глаз. – Прости, прости! – вскинув руки вверх, будто сдаваясь, говорит он. – Я обязательно запомню. А ты что, плачешь здесь один? – Ещё чего, – бурчит Сынмин, торопливо трёт глаза – на всякий случай, нет там никаких слёз! – и независимо складывает руки на коленях. Чан кивает. – Так и понял. Погоди минутку. – И он принимается рыться в небрежно висящей на его плече сумке. Сынмин с интересом следит за тем, как он разыскивает что-то среди учебников. – Я, конечно, оставлял это себе, – наконец говорит Чан, вытаскивая оттуда руку, – но подумал, что тебе сейчас нужнее. И вручает Сынмину перо. – Я не собираюсь ничего писать на картинах! – тут же говорит тот, но перо почему-то всё равно забирает. – Что?! – восклицает Чан, давясь смехом. – Как ты вообще до этого додумался?.. Оно же сахарное, ты что, такие не видел ни разу? – Я впервые узнал про ваши сладости только в поезде, – пристыженный собственной глупости, бурчит Сынмин. – О… Не бойся, это самая безобидная штука из возможных – можно посасывать кончик, пока сидишь за нудным эссе, а профессора думают, что ты просто подбираешь слова. А «Берти Боттс» ты ел? Сынмин качает головой. – С ними надо быть осторожнее, это конфетки с разными вкусами. Очень разными – мне как-то подряд попались со вкусом клубники и тухлого яйца. – Фу! – Ага, – соглашается Чан, поморщившись. – А перо мне зачем сейчас? – Когда ешь что-то сладкое, становится не так грустно и плакать хочется меньше. – Мне нельзя сладкое, – разочарованно бурчит Сынмин. – Да и ничего оно от слёз не помогает. – Так ты же недавно говорил, что не плачешь, – лукаво ухмыляется Чан. – Я не плачу! – вскидывается Сынмин, практически срывает поблескивающую обёртку с пера и с хрустом откусывает ломкий сахарный кончик. Слюна сразу становится сладкой, Сынмин ожесточённо перемалывает зубами кусочек пера и, проглотив его, раздражённо смотрит на Чана. – Конечно, не плачешь, – кивает тот серьёзно. – Только не дуйся. И ничего Сынмин не дуется. – И ничего я не дуюсь. И вообще, мне на Трансфигурацию надо. – Пойдём тогда. Погоди-ка… – Чан даже приостанавливается на секунду. – А ты знаешь, куда идти? И больше всего на свете Сынмину не хочется признаваться в своей слабости, но даже сахарное перо не сделает день лучше, если он пропустит занятие, на которое и без того опоздал, поэтому он отводит взгляд в сторону и неохотно бурчит: – Нет. Я заблудился, потому что лестница опять перестроилась и вместо третьего этажа вывела меня сюда. Чан цокает. – Ненавижу эти их штуки. Я когда был первокурсником, всю осень опаздывал практически везде, потому что не мог запомнить, когда и куда ведут лестницы. Мерлин, сколько отработок понахватал… Сынмин отламывает себе ещё кусочек пера и закидывает его в рот, с удивлением понимая, что плакать действительно больше не хочется. – Подойди ко мне в гостиной вечером, – продолжает Чан тем временем, сворачивая за угол в неприметное коридорное ответвление. Его пальцы цепко придерживают рукав мантии Сынмина. – У меня должны были остаться заметки, во сколько лестницы начинают двигаться, за два года ничего не изменилось. – Спасибо, – бормочет Сынмин, слизывая с губ сахарные крошки. Чан улыбается. – Пустяки, Сынмин-и. – Меня так зовут только друзья. – Разве ты не сделаешь исключение для своего спасителя? – Нет, – подумав, заключает Сынмин серьёзно. Чан грустно вздыхает. – Нет. Чан вздыхает ещё грустнее. – Не сделаю. – Такой маленький, а уже бука, ну что за прелесть, – умиляется Чан, тыча его в щёку, и с хохотом уносится вперёд. Сынмин устремляется следом мимо ворчащих портретов, разбуженных их топотом, и в пылу погони не замечает, как оказывается на лестничной площадке. Чан заливисто смеётся, ловя Сынмина за рукав вновь, и говорит, часто дыша: – Сейчас нам вниз, осталось три минуты, побежали! Повинуясь его руке, Сынмин сбегает по широким ступенькам на третий этаж, и через какое-то время слышит за спиной скрежет камня – лестница опять движется. – Успели, – улыбается Чан, щуря глаза. – Пойдём, я дойду с тобой до класса, скажу профессору, что ты помогал мне дойти из Больничного крыла и поэтому задержался. Сынмин с сомнением смотрит на его плечи, потом на свои, не такие широкие. Да, эта ложь будет звучать глупо, но ему до смерти не хочется при всех признаваться профессору, что он заблудился по пути на урок и поэтому опоздал. – Тебе не поверят. – Поверят, Сынмин, не переживай. И Чану действительно верят, когда он соловьём заливается о том, какая слабость открылась у него после выпитого на выходе из Больничного крыла бодрящего зелья, и только шедший мимо Сынмин помог ему дойти до четвёртого этажа без происшествий, но сейчас уже всё прошло. Профессор кивает ему, говорит строго, чтобы Чан потом вновь сходил к мадам Помфри, пока Сынмин тихо проскальзывает на своё место, повинуясь сухому «Садитесь, мистер Ким». Выходя за дверь, Чан подмигивает ему, и Сынмин неловко подмигивает в ответ, чувствуя фантомную сладость на языке.

***

В заброшенный класс на четвёртом этаже они проскальзывают с опаской, но никого внутри не обнаруживается. – Поверить не могу, – бормочет Чонин, цепляясь за ладонь Хёнджина. – Да, это было круто! – восторженно восклицает тот, размахивая их руками. – Я знал, что авроры крутые, но чтобы настолько!.. – Нет, я про профессора Кима. Ты думаешь, они тут просто так были? Хёнджин смешливо фыркает. – Нет, конечно. Он за руку тащит Чонина к подоконнику, несколькими взмахами палочки трансфигурирует пустую чернильницу в банку и разжигает там волшебный огонь, и вокруг сразу же распространяется тепло. – Инни, они буквально целовались, когда мы вошли! – Ну, может, по-дружески, – отвечает Чонин. Хёнджин давится воздухом. – Чт… – сквозь кашель выдыхает он неверяще. – «По-дружески»?! Впрочем, Чонина выдают пляшущие в глазах лукавые смешинки, от которых внутри разливается тепло. Но Хёнджин всё равно мстительно сгребает его в объятия и щекочет в отместку за глупые шутки. Нечего тут. Чонин извивается в его руках, смеётся оглушительно громко, и только когда он выдыхается, Хёнджин успокаивается, впрочем, объятия не разжимает. – Доведёшь меня однажды, – смешно бурчит он. Чонин касается губами его щеки, оставляя на ней тёплый поцелуй. – Кто виноват, что ты так очаровательно на всё это ведёшься. Хёнджин открывает рот, собираясь было что-то ответить, но взгляд его падает вниз. – Смотри, Инни! Снаружи во дворе, у лестницы, маячит тёмная фигура, в которой узнаётся аврор Бан. Он стоит неподвижно, рассматривая занесённые снегом статуи, но при виде спускающегося к нему профессора Кима в тёплой тёмно-синей мантии будто оживает, подаваясь навстречу. Профессор Ким тем временем подходит к нему, говорит что-то, а потом вдумчиво и явно привычно поправляет аврору сбившийся шарф, прикрывая обнажившееся горло. Они перекидываются короткими фразами, а потом профессор Ким берёт аврора Бана под локоть, и две фигуры – одна чуть выше другой – устремляются к воротам, наверное, чтобы аппарировать. Впрочем, уже пару шагов спустя их серьёзный профессор Ким срывается на бег, взмахивая выскользнувшей из рукава волшебной палочкой, пока в спину аврора Бана летят слепленные магией снежки. Аврор Бан срывается следом за профессором, вытаскивая свою палочку, и они наперегонки бегут к воротам, пока вокруг них взметается снег. – Вау, – ошарашенно бормочет Чонин. – Вау, – соглашается Хёнджин, хлопая глазами. – Так что, говоришь, «по-дружески»?.. – Ага. Совсем как мы с тобой.