Сам себе палач

~°*****°~

С самого начала она была для него занозой в сердце. Не раздражением, нет — крошечным, застрявшим в самой глубине осколком солнца, который напоминал о себе тупой но и в то же время сладкой, ноющей болью каждый раз, когда он видел её улыбку. Заблудившаяся в их мире магов без единой капли магии. Девушка. И в этом заключалась главная мука. Леона Кингсколар, второй принц Закатной Саванны, тень его старшего брата Фарены, вечно ворчащий лежебока, с молоком матери впитал одно железное правило: женщина — это святое. Женщина — это то, что оберегают. Кому уступают дорогу. Кому отдают всё до последнего. Чью честь защищают ценой собственной жизни. Это уважение было впаяно в его кости, выжжено в генетической памяти его Предка. И вот она появилась. Хрупкая, но не ломающаяся. Наивная, но не глупая. С глазами, в которых отражались все краски этого чужого для неё мира, и он видел в них не страх, а жадное, ненасытное любопытство. Он полюбил её не сразу. Это было постепенно, похоже на медленное отравление. Сначала — привычка следить за ней краем глаза. Потом — навязчивая мысль, где она и всё ли с ней в порядке. Затем — физическая потребность быть рядом, в радиусе хотя бы десяти шагов, чтобы слышать её дыхание, улавливать её запах в воздухе, смешанный с пылью и магией коледжа Ночного Ворона. Он стал её тенью. Недовольной, бурчащей, вечно сонной тенью. Он ворчал, когда она будила его для очередного «спасительного» квеста, но поднимался и шёл за ней, потому что иначе не мог. Он отнекивался, когда она просила помочь с мелочами, но потом всё равно помогал ей. Он подкладывал ей в учебники засушенные цветы с бескрайних равнин Закатной Саванны — тёмно-синие, почти фиолетовые, как ночное небо над его родиной. Он думал, может быть, она поймёт. Поймёт, что это не просто цветы. Это кусочки его души, которую он не смел ей вручить целиком. Потому что его уважение, его любовь к ней стало для него удушающим капканом. Оно рычало в нём на каждом шагу: «Ты — чудовище. В тебе дремлет зверь, который однажды может сорваться с цепи. Ты груб, неотесан, ты — позор, не более чем пустое место везде, где появляешься. Ты — гиря, которая утянет её на дно. Ты не смеешь к ней прикасаться». И Леона начал рыть яму. С каждым движением зарываясь всё глубже и глубже. Его забота превратилась в резкие, отрывистые команды. Его беспокойство — в язвительное бурчание. Его желание защитить — в гримасу раздражения. «Не лезь не в своё дело, травоядное», «Хватит везти совать свой нос», «Тебя никто не просил помогать». Каждое такое слово было ударом ножа по самому себе, но он видел, как оно ранит её, и это убеждало его: да, я делаю правильно. Я отталкиваю её, чтобы спасти. Он был слеп. Слеп и глуп, как тот котёнок, который царапает протянутую ему руку, потому что боится, что её отнимут. Юука, сперва смотревшая на него с лучистой надеждой, словно он был её якорем в этом бушующем море, стала отдаляться. Медленно, неохотно, как будто не веря в эту перемену. Её улыбка в его присутствии становилась всё короче и напряжённее. Она перестала искать его взгляд в толпе. Перестала задерживаться у дверей Саванаклоу, чтобы поделиться какой-нибудь глупостью. А потом вновь появились они. Эйс с его наглой, но искренней улыбкой. Дьюс со своими замечаниями и постоянными разногласиями с Эйсом. Они не несли на своих плечах груз чудовищного уважения. Они не видели в ней хрустальную вазу, которую можно разбить. Они видели просто девушку. И они могли позволить себе быть рядом. Легко, бездумно, счастливо. Леона наблюдал за этим со стороны, и это было похоже на медленную, мучительную пытку. Он видел, как она смеётся, запрокинув голову, в ответ на шутку Эйса. Как её щёки розовеют от лёгкого комплимента Дьюса. Каждый такой миг был каплей раскалённого свинца, падающей прямо в его мозг, выжигая всё на своём пути. А Леона оставался один. Он стал тенью, наблюдающей за её жизнью издалека. Каждый её смех, доносившийся из компании других, был подобен удару когтями по его внутренностям. Он физически чувствовал, как в его груди что-то рвётся, сочится тёплой и липкой болью. Он, лев, был ранен насмерть, и рана была нанесена не врагом, а им самим. Он проспал всё. Проспал тот миг, когда можно было просто протянуть руку. Проспал мгновения, когда в её взгляде читалось ожидание, надежда. Он убаюкал себя иллюзией, что его отстранённость — это проявление силы, заботы. А на самом деле это была трусость. Трусость быть отвергнутым. Трусость оказаться недостойным. Он был трусом, который боялся протянуть руку и испачкать своё солнце. Однажды ночью, когда его комната в Саванаклоу стал напоминать камеру пыток от звуков его собственных мыслей, он пошёл бродить. И застыл как вкопанный. Недалеко доносился смех. Её смех — беззаботный, звонкий, счастливый. И довольный, немного глуповатый смех Эйса. Потом тишина, прерванная её шёпотом, таким искренним, что у Леоны перехватило дыхание: «Спасибо, что ты есть». Этой фразы хватило. Она обрушилась на него всем своим ничтожным, страшным весом. Это был приговор. Это был финал. Он не рычал. Не ломал стены. Он просто развернулся и побрёл прочь, сгорбившись, будто неся на спине всю тяжесть своего проклятия, которое оказалось не в звере, дремавшем в его крови, а в нём самом. В его неспособности быть просто человеком. Быть просто мужчиной, который любит женщину. Он вернулся к себе в комнату, лёг на пол, холодный, как его надежды, и прижал ладони к своим мягким ушам, тем, которые она иногда ласково поглаживала, в жалкой попытке заглушить несуществующие звуки, которые так мучительно и беспощадно терзали его. С мучениями пришло и осознание. Что он, желая защитить, оттолкнул. Что он, любя её больше жизни, самой своей любовью убил всё, что между ними могло быть.. Плохой конец наступил не тогда, когда она ушла. Он наступил тогда, когда он понял, что она и не была его. Он сам, своими руками, вылепил из своего счастья прекрасную, хрупкую вазу, а потом, боясь уронить, отшвырнул её так далеко, что её подобрал кто-то другой. Плохой конец наступил здесь и сейчас, в этой каменной гробнице, где большой, сильный лев медленно умирал от кровотечения, которое никто не видел и которое никто не мог остановить. Потому что рана была внутри. И зияла она пустотой, которую он сам и создал. И теперь ему оставалось только лежать в пыли и выть, как дикий зверь в мучениях от смертельной, глубокой, жгучей раны и медленно умирать в одиночестве. Он проспал свою любовь. И проснулся в аду одиночества, который создал для себя сам... И увы, скорее всего это уже не исправить.