Сын своего отца

Живое – к живому, мёртвое – к мёртвому. Никогда наоборот. Он никогда с ней так не поступил бы. Мучительные дни дали ему много ответов: научили милосердию. Оно казалось простым: нападай только для самозащиты. Хотя капитан Андерсон спросил на прощание: «К чему жестокость, если ты бессмертен?». Он накопил такой опыт за плечами, но, кажется, не понимал, что добрые люди не попытаются тебя убить, а злые – не заслуживали топтать землю. Отец был из таких. Его гордыня вела к бесконечной лжи. Лжи во благо его безопасности, дабы сохранить белоснежной его рубашку, не показать следы трупных пятен и прикрыть гнилостную вонь, которая так легко въедалась в ткань. Наивный человечишко, он не соображал, что порок исторгала сама его живая кожа – любой чуял за десяток миль. Расплата настигла отца. Возмездие всегда наступало на пятки, как быстро бы ты ни бежал. Оказалось, это тоже легко усвоить. Отец дал напутствие, но его непомерное эго вновь не позволило обрести самое главное для каждого человека. То, что его определяло. Первое слово, которое следовало услышать любому младенцу. Имя. Его личное имя. Отличительный знак. И тогда сын своего отца выбрал его сам. Вновь глядя на своё лицо сквозь речную рябь, он примерял: Виктор? Нет. В то мгновение он впервые почувствовал то, что остальные называли тошнотой – мерзкое давящее ощущение в горле с привкусом, как от залежалых подгнивших яблок. Схватиться было не за что: среди вариантов плескались Уильям и Иисус, но ощущение неправильности давило за рёбрами – совсем не похоже на пули и ножи, вспарывающие кожу и сухожилия, но даже хуже. Раны оставались снаружи и заживали, а оно, неопределимое, терзало и не проходило. Проплывающий по воде лист дерева, освещённый солнечным лучом, подарил озарение: Фрэнк Франкенштейн. Дитя своего отца, его производная. Жизнь – для того, чтобы жить, другого не остаётся. Так звучал наследный завет. Но жизнь почему-то оказалась далека от героического эпоса, который Фрэнк читал вслух Другу. Тот не одобрял войн, отчего и Фрэнк не хотел в них участвовать. Требовалось что-то ещё – другой смысл. Но люди боялись дитя Виктора Франкенштейна, не позволяли приблизиться, и потребовалось время, чтобы научиться маскировке. В городские библиотеки Фрэнку хода не было, но в деревенских читальнях никто не возражал против мирного путника в лохмотьях. Фрэнк читал жадно, дни напролёт. Он хотел быть полезным и искал ответ на вопрос «как» в книгах. Они не отвечали. Фрэнк узнал, каково на вкус отчаяние. Куда хуже тошноты или боли в обуглившейся плоти, что восстанавливалась по клочку. Фрэнк никогда бы… Но. Эй, кажется, он был человеком? Разве люди не совершали ошибки? Не потакали слабостям? Нет, Фрэнк не хотел, он боролся. Но. Шаг за шагом. Точнее: шаг, два назад – и снова шаг. Нельзя было, не нужно, гррреш-но. Сложное слово, почему-то горькое на вкус. Будто притягиваемый магнитом к своей колыбели, Фрэнк вернулся в проклятый дом, полный смерти, выжженный огнём. Ничего не осталось, всё разметало ветром и дождём. Зато в пристройке Фрэнк нашёл тело, именовавшееся господином Харландером. А в кармане у него обнаружил пухлый блокнот со слипшимися страницами. Непослушные негибкие пальцы долго отделяли листки. Пытливые глаза разбирали каракули. Некто Харландер тщательно конспектировал за отцом. Как и прежде, Фрэнк читал – много, непрерывно. И даже во сне продолжал думать одну и ту же мысль: «Всевышнему виднее, он не допустит». По правде, Фрэнк никогда не поступил бы так с ней, просто он верил. Ждал своего собственного возмездия. Бросал вызов Богу и ЗНАЛ. Он не допустит, как сам Фрэнк никогда не хотел и не собирался допустить. Она не заслуживала. Она не хотела бы. Разве она и так не являлась чудом, венцом всего сущего? Попрать её – как же?! Всевышний, где же ты?! Наследник Франкенштейна ждал кары на каждом своём шагу и даже на двух назад, но небо не разверзалось, не падало на голову, как в притчах и легендах. Никто не спускался и не обрушивал повелительную длань, земля под ногами стояла крепко и надёжно. И тогда Фрэнк собрал колбы, провода и долго гнул металл, придавая форму, как на рисунках. Затем долго шёл к месту, где осталось его сердце. Прямо в поле Фрэнк воздвиг хибару и установил конструкцию, созданную своими руками. После чего разобрал камни, которыми заложил пещеру, чтобы спрятанное сокровище не пострадало. Лишённое доступа к кислороду, хранимое в прохладе грота, оно почти не истлело, печально высохло, потускнело, но выглядело живее Фрэнка. Побуревшие юбки некогда белого платья шуршали восхитительней первой весенней листвы. Она была так прекрасна той ночью. Ночью, когда возродилась надежда и спустя мгновение умерла. – Элизабет, он остановит меня. Мы встретимся, ангел. Совсем скоро. Ведь он не разрешит монстру, что дозволено человеку, – Фрэнк выплёвывал слова, будто гальку, а песок оставался в горле, душил. И надежда брезжила – задохнётся. Странно. Странно. Странно. Всевышний не заставил долго ждать. Дождь. Благословенен путь. Кара должна была обрушиться с минуты на минуту. Раскаты грома. Снова и снова. Ближе и ближе. Невероятной силы электрический удар молнии. Вздох. Последний? Первый?