Я буду твоими глазами

Много ли шансов найти песчинку в пустыне, даже если она единственная такая — чистый аквамарин среди жёлто-рыжего, и сверкает так, что глазам больно, даже металлическим, неживым? Хейт (Дункан?) — ментат. Он может подсчитать шансы. И всё же ищет. И, конечно же, не находит. И тогда у него остаётся только один путь. Много ли шансов сделать единственный верный шаг, если ты слеп и больше не видишь ни одного пути? Пол — ментат. Он может подсчитать шансы. И всё же делает этот шаг. И ещё сотни, тысячи шагов. «Я фримен. Пустыня — мой дом». Другого дома у него теперь нет. Был ли когда-то? Он не может вспомнить, не хочет вспоминать. Эти шаги — этот путь на ощупь — и приводят его сюда, на одну из древних экологических станций. Здесь он и находит Дункана (Хейта?). Преступника влечёт на место преступления, неупокоенный дух — на место смерти. Коридор занесён песком, как и всё остальное; кровь ушла в песок много лет назад; внутренняя дверь здесь грубо вскрыта лазерным резаком, других следов, других напоминаний не осталось. И всё же Хейт (Дункан?) находит нужное место каким-то мистическим внутренним чутьём, словно пёс, пробежавший сотни миль, чтобы вернуться домой. Но это не дом. Это его могила, которой нет, в которой ему было отказано. Дункан (Хейт?) лежит на песке, чуть поодаль от развороченной двери, скорчившись от разрывающей голову, сердце и душу боли. Он умер здесь (он не умер здесь?), вот на этом самом клочке песка, много лет назад. Он хочет умереть здесь снова. На этот раз — по-настоящему. Пусть в этой его жизни (не-жизни?) будет хоть что-то настоящее. Здесь Пол и находит его. Не видит, но слышит дыхание. Раньше он не прислушивался к дыханию Хейта, но сейчас узнаёт в нём — Дункана. Не от этого ли он бежал, помимо прочего? Хейт (Дункан?) щедро отдаёт воду мёртвым, живым и ещё не рождённым; металлические глаза способны даже на это. Пол — фримен, он не может позволить такой растраты драгоценной влаги. Он молча садится рядом и пьёт эту воду, собирает её губами с чужого (родного?) запылённого лица. И словно бы пьёт с этой солью и горечью его боль, его страх и всё то, что раздирает Дункана (Хейта?) надвое. Хейта (Дункана?) раздирает надвое. Он не понимает сейчас, кто он есть. В ту последнюю ночь в ситче Табр он стал Дунканом Айдахо, мастером меча, слугой Атрейдесов. Прежде — был гхолой Хейтом, про́клятым созданием Тлейлаксу, их тайным (явным?) отравленным клинком. Ещё прежде — снова Дунканом, изначальным Дунканом. Сейчас в нём оба, и он не понимает, кто из них — он сам. Он — ринг для поединка двух сознаний, двух памятей, двух воль. Он — пустая оболочка. Он — переполненный паром котёл, готовый взорваться. Он — фальшивка. Он — то, чего не может, не должно существовать. Он хочет прекратить это неправильное двойственное существование. Вторая смерть станет логичным финалом. Поэтому он пришёл сюда. Но Пол… Пол касается губами лица Дункана (Хейта?), и тот замирает. Замирает его внутренняя буря. Боль уходит в песок. Дункан открывает глаза, медленно садится, поджав под себя ноги, и произносит глухим шёпотом: — Мой юный лорд? — Мой господин? — вторит ему Хейт. — Почему вы здесь? — спрашивают они оба. Тот качает головой. — Больше нет. Просто Пол. На вопрос он не отвечает. Что может ответить песчинка, если спросить, почему буря уронила её именно здесь, а не в ином месте? — Всегда были, — возражает Хейт. — Всегда будете, — обещает Дункан. Один голос, и всё же каким-то образом Пол различает их. Тонкие, призрачные оттенки, интонации, обертона. — Кто ты сейчас? — всё же спрашивает он. Там, в ситче Табр, с ним был Дункан, настоящий Дункан, он в этом совершенно уверен. Кто с ним здесь… он уверен не до конца. — Дункан, — без промедления отзывается Дункан. — Хейт, — твёрдо говорит Хейт. Это звучит как единое имя: Дункан Хейт. — Я оба, — говорят они. — И обоим нет места в этом мире. — Как и мне, — соглашается Пол. — Поэтому ты ушёл? — спрашивает… спрашивают они оба. — Как и ты… как и вы. Они понимающе кивают, забывая, что Пол не может этого видеть. — Куда ты пойдёшь дальше? — Я не знаю, — с горечью улыбается Пол. — Я больше не вижу будущего. Не вижу пути. И не вижу — зачем его искать. — Но ты будешь искать, — утвердительно говорит Хейт. — Ты не умеешь так просто сдаваться, — жёстко заявляет Дункан. Пол молчит. Прислушивается к себе. Снова качает головой. — Как? Я не вижу даже, куда ставлю ногу. — Но ты ведь добрался сюда. — Это было эхо, — морщится Пол. — Последний отголосок. Не знаю, почему он привёл меня именно сюда. — Потому что здесь я, — медленно произносит Дункан, и логика Хейта-ментата, и философия Хейта-дзенсунни говорят: да. это — истина. — Потому что я могу стать твоими глазами! — шепчет Хейт, и память Дункана, чувства Дункана говорят ему: да. от тебя — от нас! — он может согласиться взять этот дар. — Если ты сможешь принять эти глаза, — после секундной заминки уточняют они оба. Пол немного медлит. Кивает. На его губах появляется слабая улыбка. — Я приму тебя любым. Вас обоих. И они оба слышат: это истина. Они вспоминают: Алия так не хотела их отпускать, не хотела расставаться, не хотела оставаться одна… Но Алии нужен Хейт. Она говорит, что знает Дункана из своей Другой Памяти, но в действительности не знает его совершенно. Хейт чувствует к Алии… что-то. Что-то, чему он не может подобрать подходящего слова. Дункан же… нет, не равнодушен к ней, ведь она — Атрейдес, но — тоже совершенно с ней не знаком. С Полом всё иначе: он хорошо знает их обоих, и они оба знают его лучше, чем друг друга; он может одновременно и разделять их, и принимать их единство. Он — точка, в которой они могут обрести мир. То, что свело их сейчас втроём, было бесконечно право. Теперь они понимают, что пришли не за смертью, но за жизнью. И их жизнь — это Пол. Они встают, берут его за руку, смотрят глаза в глаза — металлические полусферы в пустые глазницы — и мягко говорят: — Пойдём. Нас ждёт долгий путь.