Вместе.

Бытие мое — бродить сквозь алую дымку, что стелется над бездной, словно выдох павшего ангела. Я ищу конец, будто он — спасение. Но достоин ли я его? Разве не сам возжелал власти, что пожирает душу? Разве не сам отвернулся от Бога, шагнув в обитель Баала, надеясь узреть свет во тьме? И вот теперь я брожу — не человек, а тень — пожиная горькие плоды собственного коварства. Мой род, древний и гордый, сгнил вместе со мной. Город Ротков, хранивший память о наших победах, теперь хранит только пепел и эхо моего голоса, что когда-то звенел в храмовых стенах. Золотые кресты потускнели, колокола умолкли. Они больше не зовут к молитве — лишь повторяют мой ночной шепот, от которого стынет кровь у тех, кто еще помнит имя Романова. Под их звон я собирал заблудшие души — словно охотник, что заманивает дичь в ловушку. Я был их проводником во мрак, я — их искушение. Но кто знал, что среди всех этих потерянных окажется она? Зверек в человеческом обличье. Холодная, как январское утро в Сибири. В её глазах — пустота, но не мертвая, нет... пустота, что живёт, дышит, шепчет. Она смотрела на мир с ненавистью, как зверь, израненный чужой добротой. Я не знал, чем она меня зацепила. Может, тем, что в её отрешённости я видел себя? Или тем, что её взгляд вспыхивал живым пламенем, стоило заговорить о книгах, о слове, о знаниях — как будто только в словах она находила смысл жить дальше. Я помню нашу первую встречу. Её глаза — тихий омут. Её руки — лед. И клинок у моего горла — холоднее любого металла, потому что он был продолжением её души. Она зацепила меня не красотой — её нельзя было назвать красивой в привычном смысле. Она была опасна.  И в этом была её притягательность. Мы говорили о смерти. — Нестрашно, — произнесла она тогда. Мы говорили о грехе. — Нестрашно, — повторила. Мы говорили о нас. — Нестрашно, — шептала она, когда я пытался оттолкнуть её, словно это простое слово могло исцелить всё. А я... я ненавидел это слово. Потому что оно было ложью. Потому что я боялся.  Во мне, в каждом ударе сердца, жила ярость охотника. Я внушал себе, что страх — грех. Что мужчина не имеет права дрожать перед лицом судьбы. Я верил, что должен защищать её — но не знал, что всё это время сам стоял перед хищником. Нет, она не была волком. Волк действует открыто, гордо. Она — лиса. Хитрая, гибкая, выжидающая. Та, что умеет сливаться с лесом, быть серой среди серых, пока не придёт момент ударить. Она знала, как скрывать следы. Знала, как смотреть прямо в душу и при этом ничего не показывать. Я ненавидел её непредсказуемость. И любил за то же самое. Порой мне казалось — она моё отражение, только искажённое, перевёрнутое, словно зеркало, что показывает не правду, а грех. Мы были одной монетой, разрубленной надвое. Я — тот, кто бросил вызов Богу. Она — та, кто бросил вызов мне.  И если когда-нибудь наступит конец — я не уверен, кого увижу в огне первым: себя… или её.

***

Я брожу босиком по красной, вязкой жидкости, что стелется под ногами, словно сама плоть греха. Воздух здесь пропитан запахом металла — тяжёлым, почти сладким. Сначала он резал лёгкие, теперь же стал привычным, как мой собственный стыд. Я привык ко всему — к звону собственных мыслей, будто кто-то крутит старую пластинку на потрескавшемся граммофоне. Привык к шагам, что гулко отдаются в пустоте. К тому, как с потолка, которого я не вижу, падают капли и растворяются в кровавой воде. Дымка вокруг не меняется. Ни рассвета, ни заката. Только вечное багровое марево. Я — блуждающая душа, потерявшая даже направление боли. В начале было облегчение. Радость. Я думал — вот он, конец. Место, куда я стремился. Моя искупительная бездна. Но радость быстро сменилась тоской, тоска — яростью, а за ней пришла потерянность. Я не падал на колени, не просил конца. Я просто шёл. Я не дал этой тёплой, обманчиво ласковой воде утопить себя. Каждый день я повторял одно слово — «нестрашно» Словно заклинание. Словно она всё ещё рядом. Но было страшно. До дрожи. До крика. До отчаяния. Я хотел умереть во второй раз, лишь бы больше не чувствовать этой пустоты. Я не знал, где я. Не знал, выберусь ли. Я просто хотел к ней. Хотел ее. Но даже во снах — пустота. Даже там, где должно быть спасение, её не было. И всё же однажды дымка поддалась. Я не понял, как. Просто в какой-то момент мои мысли стали формой. Сначала — стул. Хрупкий, неуклюжий, но реальный. Потом — стол. Книга. Я творил из ничего, из собственной воли, из кусков памяти, словно бог, лишённый света. И тогда я захотел воссоздать ее. Я пытался. День за днём. Лепил черты, гладил контуры, вплетал дыхание. Но сколько бы ни творил — всё было напрасно.  Я не мог воссоздать главное — живую пустоту в ее глазах. Ту бездну, в которой прятался огонёк. Тот самый, что шептал мне когда-то: «Нестрашно. Зато мы вместе.» И каждый раз, когда я осознавал, что это не она — я разрушал. Кричал. Сметал всё созданное в пыль. И вновь творил. И вновь рушил. И вновь творил. Пространство начинало давить. Воздух густел, будто стекло перед взрывом. Грехи, что я сам вылепил из мыслей, начали пожирать меня. Я играл роль сильного, но внутри был выжжен дотла. Я — охотник без добычи. Демон без повелителя. Человек без души. Я нуждался в ней. Сильно. Безумно. Безысходно. И тогда я создал её тень. Лисицу — серую, с янтарными глазами, в которых жил тот же тихий огонь. Она морщила мордочку, сердито дёргала хвостом — как она, когда злилась. Я назвал её Лэйн. Странно, не правда ли? Смешно даже.

***

Я не знал, сколько времени прошло. Здесь оно не имело значения — всё растворялось в алой бесконечности, где ни начало, ни конца. Лисица лежала у моих ног, скрутившись клубком. Её дыхание было ровным, почти человеческим. Иногда она поднимала голову и смотрела на меня — янтарным, слишком живым взглядом. Я говорил с ней. Сначала просто чтобы не сойти с ума. Потом — чтобы слышать хоть чей-то голос. А вскоре — потому что чувствовал: она слышит меня. По-настоящему. — Знаешь… — я опустился рядом, глядя, как её хвост медленно качается, — я пытался воссоздать тебя десятки раз. Твоё лицо, голос, даже движение губ. Но всякий раз получалось… пусто. — Пустота — это тоже жизнь, — ответила она. Голос тихий, низкий, как эхо сквозь воду. Я вздрогнул. — Что ты сказала? Лисица прищурилась. — Ты скучаешь по ней. Но сам не понимаешь, кого зовёшь. Лэйн… или её отражение. — Замолчи. — Я сжал кулаки. — Ты не можешь знать, что я чувствую. Ты всего лишь… — Иллюзия? — перебила она. — Может быть. А может, я — она. Та, что нашла путь сюда, через твоё горе. Её слова прожигали воздух. Я хотел рассмеяться, но не смог. В груди что-то дрогнуло — надежда, слишком опасная, чтобы верить. — Лэйн… — прошептал я. — Если это ты… — Что тогда, Борис? — голос стал мягче, ближе. — Ты ведь сам позвал меня. Ты создал место, где я могу быть рядом. — Но я хотел не иллюзию. Я хотел тебя. Настоящую. Ту, что говорила, что не страшно… даже тогда, когда всё рушилось. Она посмотрела прямо в глаза. И я увидел в них — то самое. Живую пустоту. Искру, что сжигала страх. — Так чего ты боишься теперь? — спросила она. — Ты сам соткал этот мир, Борис. Здесь нет Бога, нет Баала. Только ты и я. — А если я просто схожу с ума? — Тогда мы сойдем с ума вместе, — ответила она, улыбаясь уголком губ. — Ведь не страшно, правда? Я не выдержал. Потянулся к ней — к этой невозможной грани между плотью и сном. Но пальцы прошли сквозь воздух, оставив лишь жар и боль. — Почему… — сорвалось с губ. — Почему я не могу тебя коснуться? — Потому что ты всё ещё жив, — прошептала она. — А я — там, где смерть больше не страшна. — Вернись. Прошу. — Не могу. Но ты можешь прийти ко мне. — Как? — Просто перестань бояться. Её слова обвили меня, как шелк. Сердце билось в унисон с её дыханием. Я чувствовал, как дымка вокруг густеет, как мир под ногами дрожит — словно тянется, зовёт. И вдруг понял: между нами не граница — а дверь. Она горела алым пламенем. И я — стоял на её пороге. Лиса посмотрела на меня — теперь уже не зверь, не создание, а женщина с тем же взглядом, который я помнил. — Ну же, Борис… — её губы дрогнули. — Нестрашно. И я понял — ещё шаг, и всё исчезнет. Всё, кроме неё. Один шаг. Так мало, чтобы переступить грань, и так много, чтобы не вернуться. Я смотрел в её глаза — янтарные, глубокие, полные того самого света, что я тщетно пытался воскресить в иллюзии. Они манили, как огонь в конце ледяного коридора. Сколько раз я сам говорил себе: «нестрашно»? Но теперь понял — страшно не шагнуть. Я шагнул. Мир содрогнулся. Красная дымка вокруг загустела, завертелась в вихре, и на миг мне показалось, что я падаю — не вниз, а вовнутрь себя. Всё тело пронзил холод, за ним пришло пламя, и оба чувства слились в одно — как боль, как восторг. Я стоял уже не там. Не здесь. Между. Небо — как треснувшее стекло. Земля — зыбкая, словно вода. Всё пульсировало в ритме сердца, что билось не только во мне, но и в ней. Лэйн стояла напротив. Не лиса — человек. Не плоть — суть. Волосы сливались с дымом, кожа светилась сквозь мрак. Она смотрела на меня без страха, без прощения. Только — знание. — Ты пришёл, — сказала она. Голос — как шепот, как шелест тлеющей бумаги. — Ты всё же осмелился. — Ты звала. — Нет, Борис. Ты звал меня.Ты звал грех, и я откликнулась. Я сделал шаг ближе. Воздух между нами дрожал, как натянутая струна. — Если это грех — то пусть будет так, — прошептал я. — Я устал бояться. — Тогда зачем трепещешь? — её голос мягко ранил. — Ты жаждешь меня, но не потому, что любишь. Ты хочешь заглушить боль. — Возможно. Но разве это не одно и то же? Она улыбнулась — без тепла, без презрения, просто зная. — Любовь — это боль, которую принимают. — А грех? — Это боль, которой наслаждаются. Мир вокруг пульсировал. С каждым её словом дымка вспыхивала, словно от крови. Она подошла ближе, и я почувствовал её дыхание — не телом, а душой. Оно было тяжёлым, как признание. Сладким, как кара. — Ты хотел власти, Борис, — шептала она. — Хотел быть выше Бога, но не выдержал одиночества. — А ты? Разве ты не пошла за мной? — Я пошла вопреки тебе. Чтобы напомнить: даже падший должен помнить, ради чего пал. Я смотрел на неё — и чувствовал, как трещит внутри всё, что я называл «я». Жажда. Боль. Страх. Все чувства переплелись, как огонь с дымом. — Тогда зачем ты вернулась? — Чтобы ты понял: мы — отражения. Я — твоя тень, а ты — мой свет. Мы не можем существовать порознь. Но если сольёмся — исчезнем оба. Я хотел ответить, но язык не слушался. Она коснулась моей щеки — и в тот миг всё замерло. Мир исчез. Остались только её глаза — бездна, где нет конца, нет прощения, нет времени. — Хочешь быть со мной? — спросила она. — Да. — Тогда прими всё. И боль, и страх, и жажду. Прими даже то, что я — не она, а то, что в тебе от неё осталось. Я закрыл глаза. И позволил себе сгореть. Огонь прошёл по венам, обжёг сердце, растворил мысли. И где-то, в глубине, я услышал её шёпот: «Нестрашно. Теперь — нестрашно.»