Клятва сломанного копья

Все люди лгут. Избитая истина, искалеченная постоянным употреблением, сводится к простому: любой человек, каким бы праведным он ни казался, однажды солжет другому ради своей выгоды. Но это также и вопрос незнания. Стоя перед огромным лесом, в который невозможно войти одним шагом, человек описывает лишь то, что видит перед собой. Он может не иметь ни малейшего понятия о том, что таится в его глубине — только строить догадки. Предполагать. Додумывать. А это самый опасный вид лжи. Ловушка, в которую человек легко попадает сам, просто не имея возможности осмотреть всё целиком. Поэтому на суде должны говорить все. Обвиняемый. Потерпевший. Свидетели. Хотите докопаться до истины? Выслушайте каждого и надейтесь, что обилие голосов не собьет вас с толку. Соедините точки и найдите ту единственную, где линии сходятся. Может, вам повезет. А может, и нет. В конце концов, жизнь — не лес. И в ней бесчисленное количество троп. Если не больше. В этой истории много свидетелей. Они же и преступники. И, среди прочего, жертвы. Я — один из них. Не знаю, к кому я отношусь больше: рассуждать про себя тяжело, когда ты сомневаешься в собственной рефлексии. Но я точно не преступник. Приму любую характеристику, но только не эту. А жертва ли? Они скажут, что я не был ни тем, ни другим — я был тем самым лесом, что заслонял свет их идеального мира. Ребенок, рожденный, чтобы быть солнцем, но оказавшийся пустышкой. Они видели лишь опушку — мою бесполезность. И выстроили свою правду: что изгнали меня, чтобы защитить королевство. Что родили нового сына, нового бога, дабы залатать дыру, которую я оставил — о, я бы оставил ещё несколько таких, — они не видели другой части леса. Не видели, как их «милосердие» — подкинуть меня чужим людям — было хуже любой казни. Как их любовь была условной валютой, которую выдавали только за магический дар. Их любовь — самая крупная монета, которой никто не пользуется, ведь зачем переводить золото на большую и округлую монету ширины выше средней, если есть много мелких серебряных? Ну не ересь ли? Вернуться в тот замок… что может быть проще? Взять да и войти в ворота, что когда-то были твоим домом. Вот только дом, как выясняется, — понятие растяжимое. Особенно когда его стены помнят тебя не как наследника, а как несмытое пятно на фамильной чести. Жалкое, грязное, но незначительное: посадив бы такое на любимой рубашке — вряд ли бы выкинули, скорее просто отдали бы кому-то, кто в ней нуждается. Так со мной и поступили, а я до сих пор гадаю, в чьей же рубашке оказался. Я больше никогда не зайду сюда желанным гостем. Но если нельзя войти как хозяин, можно пролезть как таракан. Мелкий, мерзкий, грязный паразит. Он найдет трещину в камне, о которой все знают, но на которую все давно закрыли глаза. Ржавую решетку в сточном канале, что десятилетиями кричит о своем ветхом состоянии, но её голос тонет в громе парадных маршей и праздничном гоготе. И когда я стоял в сердце их цитадели, до меня донесся смех стражников с другого крыла. Они рассказывали байки. Веселые, наивные, оттого, наверное, глупые. Я прищурился, хоть мои глаза уже давно привыкли к темноте. …Я двигался по сырому подвалу, держа в руках факел. Хотя, подвалом это уже не назвать. Сам и не знал, как я мог упустить такое под собственными ногами. Пещеры. Катакомбы. Своя жизнь под чужими ногами, где каждый обитатель смотрит на твой пол, как на потолок, исходя исключительно из уровня поверхности. Или погружения. Тяжелое дыхание спереди заставляет меня опустить факел ниже, свериться с картой и… замереть. Глаза поднимать не хотелось: я знал, что в другом конце скалистого коридора. Знал, что это «что-то» смотрит на огонь не мигая, и, кажется, не срываясь навстречу только из жалости. А ноги словно вросли в землю, запечатывая себя в камень и накладывая сверху ещё семь печатей, чтобы ни за что и ни при каких условиях не двинуться дальше. Но я упорный. А ещё, наверное, отчаянный и жалкий, раз кидаю свой единственный источник света на пол, наблюдая, как тот меркнет в пещерной луже. Сначала один шаг вперед. Острожный, наполненный страхом. Потом второй, более быстрый, но все такой же неуверенный. Ты можешь обмануть себя и внушить, что ты всесилен и тебе ничего не страшно, но когда поднимаешь глаза и видишь перед собой гигантскую, скованную цепями тварь, — хочется дать не только заднюю, но и левую, и правую, и вообще все возможные стороны, чтобы только не встречаться с этим взглядом. Взглядом, в котором плескались расплавленное золото и бездонная, древняя скука, наполненная самым настоящим голодом. Воздух сгустился до состояния мокрой тряпки, которую не выжать. Каждый вздох обжигал. Я стоял, вжимая плечи в холод камня, пытаясь стать частью стены, тенью, ничем. «Пожалуйста, хоть бы… это… отпустило меня» — тут же пронеслось в голове. Оно не двигалось. Оно дышало. Оглушающе тихо. Будто я не стал для него неожиданностью. Оно… Эта громадная тварь просто ждала. Ждала, пока я подам голос. Будто исполню пророчество. — Я… — голос сорвался, превратившись в хрип. Я сглотнул ком в горле, заставив себя продолжать. — Я не твой враг. Тишина в ответ была резкой. Давящей. И оттого еще более насмешливой. Мне казалось, что мир расщепляется, а я вижу лишь застывший фрагмент времени. Короткий, оттого и бесконечный. — Враги… — мысль, тяжелая и вязкая, как деготь, просочилась в сознание. — …имеют значение. А ты, м-м… пыль? Грязь под ногтями. Ты даже страха не заслуживаешь, пылинка. От этих слов по спине пробежал ледяной холод. Я судорожно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала не упасть на колени, не взмолиться и не покончить с собой одновременно. — Я могу… я могу открыть дорогу. — слова вылетали рвано, путаясь между отчаянием и надеждой. — Ты хочешь на волю? Я проведу. Через их заклятья. Через их стены. — Проведешь… — в «голосе» дракона послышался плотоядный интерес, и это было страшнее прямой угрозы. — Крот, предлагающий орлу небо. Зачем? Я замер. Самый главный вопрос. И самый опасный ответ. Признаться — отдать последнее, что у тебя есть: свою уязвимость. Показаться слабым врагу, чтобы выйти победителем. Попытаться. Потянуться. Допрыгнуть до солнца и не обжечься. — Они поклоняются той же силе, что сковала тебя, — выдохнул я, делая шаг вперед на ватных ногах. — Только свою власть они зовут порядком, а твою — дикостью. Они отняли у меня всё. Как и у тебя. Я… я хочу вычеркнуть эту ложь. А ты… — я запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как лесть или ложь, — …ты — живое доказательство, что они лгут. Я хочу сломать их. — Сломать… — дракон, кажется, усмехнулся, и скала вокруг содрогнулась от низкой вибрации. Я уклонился от пыли с мелкими камнями, взявшие цель на мою голову. — Легко. А что потом, пылинка? Ты получишь свой чертог из обломков? Станешь королем пепла? — Нет! — вырвалось у меня слишком громко, почти истерично. Я попятился, наткнувшись на стену. Горло обжигало от правды, глаза наполнялись предательской влагой. — Я… я просто хочу забрать то, что они у меня украли. И… и чтобы они больше ни у кого не могли украсть. Никогда. Я ждал насмешки, молчания, смерти. Но в ответ пришла лишь тишина, полная размышления. Снова. Будто бы ему интересно моё предложение и интересен я сам — иллюзия безопасности. — Гнев… о, я понимаю. Ты предлагаешь мне стать твоим мечом, пылинка? — Нет, — снова прошептал я, нащупывая последние остатки храбрости где-то глубоко внутри. — Я предлагаю стать твоим ключом. А уж куда ты повернешь этот замок… решать тебе. Два солнца пылали на меня в неподвижной тишине. Решение зрело в них. А я боялся проигрыша. Боялся обжечься. Я всего боялся. — Свобода... — мысль прозвучала с внезапной, пронзительной усталостью. — ...это пустой звук. Шум ветра в бескрайнем небе. Я старше твоего королевства, пылинка. Я устал от неба. Я замер, не в силах понять. Всё, ради чего я пришел, всё, на что надеялся — рассыпалось в прах. Он не хотел мщения. Не хотел воли. Моя победа ускользала из пальцев. — Они отняли у тебя дом в мире живых, — продолжил дракон, и его «голос» вдруг обрёл странную, почти человеческую мягкость. — А у меня... его никогда не было. Цепи — это не самое страшное тюремщики. Самое страшное одиночество — это тишина, длящаяся дольше, чем жизнь целых народов. Понимаешь меня, человек? — Чешуйчатая грудь медленно вздыбилась и опала. — Ты предлагаешь мне стать ключом. Хорошо. Но я отпираю не клетку, а новую главу истории. Ты хочешь стать её автором? Я не дышал. Сердце замерло. Нет. Это проигрыш. Я ошибся. — Вот моё условие, король пепла, — произнёс он, и в этих словах не было насмешки, а лишь бездна древней, невыразимой тоски. — Ты будешь заботиться обо мне даже после твоей смерти. Твоя плоть станет прахом, твоя магия рассеется. Но твоя душа... твоя душа будет моим лежбищем. Я найду в ней свой дом. И всегда... всегда буду рассчитывать на беседу с тобой. Что? Это было страшнее любой угрозы. Страшнее клятвы на крови или вечной службы. Он просил вечности. Просил стать частью моего существа навсегда. — Я... я всего лишь человек, — выдавил я, дрогнув. — Я умру. Я могу сломаться. Я не выдержу. Дракон покачал своей тяжелой головой. — Ты выдержишь. Потому что одиночество — единственная пытка, которой нельзя привыкнуть. А я научу тебя не бояться тишины. Взамен на твою руку. Он не предлагал силу. Я посмотрел на ржавые цепи, впившиеся в его плоть. Я вспомнил холодные глаза родителей. Пустые взгляды слуг. И тишину в своих собственных покоях, такую громкую, что хотелось кричать. Меня парализовал страх, но вместе с ним пришло что-то новое… А он был прав. Мы были похожи. Я сделал шаг вперед, последний, отчаянный шаг, и поднял руку, чтобы коснуться горячей чешуи. И я не обжегся. — Да, — прошептал я. И в этом слове не было ни храбрости, ни отчаяния. — Будет тебе дом. И... кто-то, с кем поговорить. Я почувствовал, как воздух тяжелеет. — Только уничтожь их всех. Сделай меня королем пепла. Я уничтожу их. Напомню им, кто должен править. Они пожалеют. … Я тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Некуда отступать. Я сделал слишком много. И тогда я побежал. Не как гость, который боится наследить в коридоре, оставляя следы от подошвы на белом мраморе, а как юный господин, явившийся за своим. Вот зал, где мне читали лекции о долге. Вот галерея портретов предков, чьи холодные глаза следили за мной. Смотрите, хотелось крикнуть им. Смотрите на того, кого вы отринули! Смотрите и плачьте. Дверь в покои новорожденного была не просто заперта. Она была запечатана рисунком из света — сложным узором, пожирающим любое чужеродное колдовство. Мать. Её работа. Она всегда думала, что красота и сложность решат всё. Она не учла рун. Я достал кинжал из-за пазухи, направив острие к своем у предплечью. Полыснул, не глядя. Руки делали все сами. Руны вспыхнули багровым светом, и золотая паутина заклятья с треском рассыпалась в пыль. Дверь отвалилась от косяка с сухим хрустом. «Ха!» — возрадовался внутренний голос. — Сука… — прошипел я от боли. Внутри пахло сном и заботой. Что-то незнакомое. В золоченой колыбели, укутанный в шелк, посапывал он. Новое сокровище. Новый бог. Ярость вскипела во мне кислотой. Они просто... заменили меня. Стерли, как ошибку в свитке, и начали новый лист. Я подошел ближе. Рука дрожала, но не от страха, а от нахлынувших чувств. Я видел его крошечное личико, беззащитное и чистое. Он не был виноват. Он был таким же пешкой в их игре, как и я. И я прекрасно осознавал это где-то в подкорках головного мозга, но не принимал. Ведь я переверну эту доску. — Прости, — прошептал я, бережно, но быстро закутывая его в мягкое одеяло и оставляя лишь крошечное отверстие для дыхания. Я не мог позволить себе смотреть на него. Не сейчас. Не когда ярость колотила во мне и требовала выхода. Никогда. Никогда бы не смог взглянуть на него. Я прижал сверток к груди, не как трофей, а как самую хрупкую и важную ношу в своей жизни. Он был легким, почти невесомым, но груз ответственности давил на плечи тяжелее любых цепей. Я бы мог сломать… Тревога взвыла, пронзая тишину магическим набатом. Света стало больше, послышались крики, беготня. Идеально. Мой путь лежал не к потайным ходам — я не буду трусом, не сегодня, — а через тронный зал. Я ворвался туда, зажав драгоценный сверток в руке, и замер на мгновение на пороге. Пусто. Лишь их троны, возвышающиеся в конце, казалось, насмехались над моим ничтожеством. Когда-то. Когда-то насмехались… Так ведь? Голос сорвался. Я крикнул так, чтобы стены содрогнулись. Наверное, меня слышали все. — Я здесь! Взгляните на наследника! И бросился вон, к потерне, ведущей во внутренний двор, к зверинцу. К его некогда клетке. Они уже были там. Стража с алебардами, мои «родители» в ночных одеждах, с лицами, искаженными не страхом за сына, а гневом от дерзкого вторжения. Их магия уже сгущалась в воздухе, готовясь раздавить меня. — Остановись, выродок! — прогремел голос отца. Звук, от которого когда-то замирало сердце. Теперь он вызывал лишь оскал. И желание плеваться ядом. Я не остановился. Я рванулся к огромным, зачарованным воротам, за которыми слышалось тяжёлое, мерное дыхание. Прижал окровавленную ладонь с пылающими рунами к холодной стали. — Проснись! — заревел я, обращаясь к тому, кто ждал. — Наш час пришел! Тут всё разделилось на до и после. Ворота не открылись. Они испарились в облаке раскалённого пара. Из клубов дыма и огня, с грохотом разрывая остатки цепей, вырвалось Оно. Дракон. Его первый удар пришёлся не по страже: гигантская голова на мускулистой шее рванулась вверх, и поток пламени выжег потолок зала, обрушив вниз каменные глыбы. Меня трясло от наслаждения. Я уже не бежал. Я летел, цепляясь за чешую на его спине, одной рукой впиваясь в дракона, а другой прижимая к груди теплое, живое существо, ради которого все это затевалось. Я оглянулся лишь раз, на мгновение. Я видел их. Стоящих среди рушащегося великолепия, отчаянно прикрывающихся щитами от падающих обломков. Их глаза, полные не боли о потерянном сыне, а ярости и ненависти ко мне. И это было прекрасно. Дракон взмыл в прочерченное им же в небе отверстие, унося нас в ночную тьму. А я, прижимая к груди их «божественное начало», смотрел на пылающий замок и чувствовал, как из груди рвется не крик, а победоносный стон. Возмездие только началось. И мне ничего не помешает.