Кагура судзу

Он приходил каждый день, но всегда в разное время. Рико могла увидеть его тень краем глаза или услышать хруст листьев под его крадущейся поступью. Он больше не приносил убитых зайцев, но оставлял странные безделушки в самых неожиданных местах. Так, Рико нашла под сливой резную дудочку из кизилового дерева; горстку чёрного тутовника на подоконнике — его едкий, сладкий сок запачкал светлую краску; перламутровые ракушки, переливающиеся на солнце белизной и радужным нутром; и даже три здоровых каштана у пересохшего прудика с одинокими, мёртвыми луковицами кувшинок. Она так и не поняла, где он взял последнее: сейчас был разгар лета, а каштаны появлялись только осенью. Рико ничего из этого не приняла. Она помнила старые храмовые сказки и легенды, которые слушала в детстве, пока засыпала на одном футоне с бабушкой. Духов можно было задабривать дарами, но никогда нельзя было принимать от них что-то материальное взамен. Это был бы негласный контракт, договор, который не сулил ничего хорошего. Бессмысленная вещица, будь то каштан или кленовый лист, могла связать крепче любых кандалов, если таково было намерение. Но суть в том, что Рико не ощущала злого умысла в этих детских подарках. Каждый раз ей приходилось пересиливать себя, чтобы не забрать все, что он тащил со своей наивной упертостью. Её отказы и равнодушие подстегивали его быть ещё более настойчивым. Вскоре каждое утро на её подоконнике в спальне появлялись полевые цветы. Их травяной, ненавязчивый аромат, пропитанный солнечным теплом и утренней росой, наполнял дом его присутствием. Сколько бы Рико ни сидела по ночам до позднего часа в надежде застать тот момент, когда он приходит, его появление так и оставалось незаметным и бесшумным. Девушка могла поклясться, что ему нравилось водить её за нос. Цветы она также не принимала, хотя ей было жалко наблюдать, как они увядают под палящим солнцем без воды и тени. Только один раз она осмелилась подобрать с пола оторвавшуюся головку лилового колокольчика. Его нежные лепестки потемнели и немного истрепались, но Рико не осмелилась выкинуть его. Она вложила бутон между страницами первой попавшейся книги, игнорируя волнение и стойкое ощущение, что проиграла. Этот колокольчик стал гранью между правильным и желанным. С тех пор каждый его букет ютился в вазе с водой, которую Рико оставляла на ночь на окне. Он наблюдал, что бы она ни делала. Его взгляд следовал за ней по пятам, словно привязанный нитью. Лохматый силуэт маячил где-то на периферии зрения, но на глаза он старался больше не попадаться. Иногда её мучила совесть, когда Рико вспоминала, как несправедливо прогнала его и накричала, велев никогда к ней не приближаться. Но это мимолетное помутнение было недолгим. Он умел выводить её из себя так глупо и изощренно одновременно. Стали пропадать садовые принадлежности, инструменты, книги, ручки, наушники и прочая мелочь. Они находились спустя пару дней в целости и сохранности, но только после того, как Рико сдавалась и бросала поиски. Вскоре она научилась не обращать на его выходки внимание, ощущая его раздражение от того, что он не добился желаемой реакции. Иногда его поведение действительно было слишком ребячливым, а иногда чересчур странным, словно в нем уживались две противоположные личности. Когда ему надоело терпеть ее пренебрежение, он стал еще более бесцеремонно вмешиваться в ее рутину. Сплетенное из тугих ивовых прутьев ограждение, разрушенное грозой еще в начале мая, однажды утром оказалось целым. Тяжелые коробки с ненужным старьем, которые бабушка еще при жизни собрала, чтобы унести в погреб на заднем дворе, были аккуратно сложены там в дальнем углу. Замок был цел, а ключи никто не трогал, — Рико понятия не имела, как он туда пробрался. Однажды она нарочно «забыла» масло для оконной рамы, раздражающе скрипевшей каждый раз, когда сквозняк трепал занавески. На утро она была как новая, не издавала ни звука. И он вновь оставил цветы, на этот раз ромашки — целую охапку, завалившую подоконник. Это было впервые, когда его настойчивость заставила ее улыбнуться. Ее раздражение слишком быстро перетекло в смирение, а после — в ожидание. Она искала следы его участия везде, в каждой мелочи или неправильно переставленной вещи. Любопытство превратилось в необходимость, потому что теперь она понимала, что он не просто животное, не лесной дух или ёкай. Он внезапно обрел личину и форму, близкую к человеческой, и Рико больше не могла отделаться от навязчивой идеи увидеть его хотя бы раз. Но очевидно, что этого он и добивался. Это существо… этот человек слишком долго подогревал в ней интерес, не переходя грань. Долгие годы он был призраком из снов, привязавшим ее мысли к себе намертво. Он мог отпускать эту нить, создавая ложное представление о свободе, а мог вновь туго натягивать, вмешиваясь в ее жизнь тогда, когда Рико меньше всего ждала. Это была странная обоюдная зависимость. Его словно что-то сдерживало, но и отпустить он ее не мог, слишком эгоистичный в своей зацикленности. Ей следовало бояться всего, каждого шороха, одиночества в этой глуши, ночи и темноты, когда он приходил и делал все, что хотел. Но она всегда умела в нужный момент стать слепой и глухой, даже когда собственный инстинкт самосохранения корил и предупреждал почти забытым голосом обаа-чан. Однажды утром ее разбудили солнечные зайчики, настойчиво слепившие глаза сквозь сонные веки. Рико поморщилась, зарывшись в подушку с головой, и почти провалилась обратно в сон, когда чужеродный скрежет чего-то острого по деревянной поверхности выдернул ее из липкой дремы. Зудящее волнение вгрызлось куда-то под дых, прогнав сонливость и заставив осторожно высунуться из-под одеяла на случай, если ей все-таки удастся застать его врасплох. Но, к разочарованию девушки, кругом не было ни души. Только длинная, серебряная шпилька одиноко переливалась на солнце ледяными бликами, оставленная подле пунцовых маков, нежно привалившихся тяжелыми головками друг к другу. Рико подползла к подоконнику, завороженно разглядывая искусную подвеску из жемчуга, перламутровые, крошечные водяные лилии на конце кандзаси и переплетения декоративной лозы вдоль всего острия. Невероятно тонкая, ручная работа. Рико могла поклясться, что украшению не один десяток лет: в таком стиле их больше не делают, а нити натурального жемчуга недостаточно идеальной, округлой формы, какие сейчас сплошь и рядом красуются на витринах ювелирных. Рико боялась прикоснуться к шпильке, судорожно усмиряя непрошеные догадки в голове. Почему-то она верила, что он достаточно старомоден, чтобы вложить определенный смысл в такой подарок. Кандзаси дарят в качестве обещания, как нерушимую связь, которую разрушит только вынужденное расставание или смерть. Это не просто безделушка и не попытка задобрить ее и купить. И потому она страшит ее больше, чем все, что он делал до сих пор. Ей казалось, что она перешагнет какую-то грань, после которой пути назад не будет, если притронется к этой шпильке. Красота кандзаси теперь казалась хищной и броской, созданной приманивать и губить. И даже букет маков, ядовито красных и неестественно ярких на фоне облупленной краски подоконника, внушал ей инстинктивную, почти животную настороженность. Но ее дотошная, любопытная часть упорно склоняла ее к запретному. — Ты так смотришь, будто они тебя укусят. Если бы голос имел физическое воздействие, она, возможно, оказалась бы оглушена пощечиной. В один миг и шпилька, и цветы, и собственные догадки, и опасения оказались стерты в пыль, когда Рико уставилась на возвышавшегося над ней человека. Она еще успела подумать о том, как незаметно и бесшумно он подкрался, но и эта суетливая мысль испарилась, утонув в глубине чересчур пристальных глаз. Он застыл на расстоянии нескольких шагов и больше не делал попыток приблизиться, будто чувствовал, как ее настороженность граничила со страхом, готовым обрушиться на нее, как только оцепенение спадет. Он вел себя с ней, как с запуганным животным, загнанным в силки, но лучше уж эта унизительная снисходительность, потому что Рико была на грани срыва, готового вылиться либо в агрессию, либо в слезы. Или все вместе. Ее глаза стали жить собственной жизнью, судорожно мечась по его лицу, телу, конечностям, даже волосам в надежде жадно охватить и запомнить все до последней незначительной подробности перед тем, как он вновь исчезнет. Но ничего ее так не сбивало с толку, как ощущение освобождения от тяжелого бремени, которое годами тянуло ее за собой в пучину вечных сомнений и размышлений. Много раз она почти верила самой скептичной части себя, что сходит с ума. Ничего сверхъестественного не происходит в ее жизни, у нее галлюцинации или бурное воображение, гипертрофированное суевериями бабушки и ее сказками, в которые она искренне верила до самой смерти и взрастила на них впечатлительного ребенка. Рико презирала себя в моменты отчаяния, когда ее неудовлетворенная, пустая вера, навязанная чужими бреднями, находила крайнего в лице бабушки, которую она малодушно ненавидела за то, что была такой же, видела то же, чувствовала так же, но не находила ни единого подтверждения этому, кроме снов и того единственного раза, когда существо из кошмаров впервые явилось и забрало с собой обаа-чан. А теперь это существо смотрело на нее человеческими глазами с робостью и тем же страхом, которое отражалось в ней самой. Он был высокий — это первое, на что она невольно обратила внимание. Его худощавость на фоне роста еще сильнее бросалась в глаза, но вместо неповоротливости и неуклюжести в каждом небрежном движении, осанке, даже наклоне головы ощущался жесткий контроль. Он походил на перетянутую до упора струну, способную рассечь кожу до мяса, если вдруг случайно лопнет. Мурашками вдоль хребта Рико ощущала эту первобытную опасность граней его тихой сдержанности, которая держала на цепи монстра. Его неестественно черные глаза вгрызались в черты ее лица с болезненным, бесцеремонным вниманием, которое не присуще было обычным людям. Их сдерживали нормы приличия, не позволяющие в упор пялиться на других. Его же не сдерживало ничего, кроме хрупкой человеческой оболочки. Он смотрел не мигая, без стеснения, заставляя ее саму отводить взгляд и невольно вспоминать ту ночь, когда он так же следил за ней из зарослей, выжигая в ее памяти свой образ на многие годы. Внешне он показался ей ровесником, но что-то в том, как он держался, в его терпеливом ожидании и молчании, выдавало возраст его истиной сущности. Ему могло быть и больше двадцати, а могло и сотни лет — сказать наверняка было трудно. Но он был красив той классической, холодной красотой, в которой сочетались обманчивая мягкость и невинность черт и ледяной фасад недостижимой непогрешимости — высокомерной и гармоничной. Его красота одновременно смущала, завораживала и отталкивала, как нечто слишком идеальное, задевающее своей безупречностью. Невозможно было не думать о том, какая чудовищная сущность скрывалась под этой овечьей шкурой. Он оторвал от нее взгляд, и Рико поняла, что задержала дыхание, пока он прожигал в ней дыры. Его глаза теперь смотрели на ее руки с непониманием и обидой. Столь откровенная искренность обнаженных эмоций сбила ее с толку. За те несколько секунд, что он стоял здесь, девушка решила, что он непробиваемый, как скала, но его уязвимая открытость разрушили то хрупкое предвзятое мнение, которое Рико успела сложить о нем. — Они не ядовитые. Его голос оказался таким же мягким и податливым, как и черты лица. Он обволакивал и обтекал, как вязкий, теплый мед. Казалось, что он был не способен на крики и грубость, на голодный вой и рычание. Все в нем было обманчиво безобидным и заставляло забывать об истиной сущности, скрывающейся за красивой картинкой. Рико бросало в дрожь от одной мысли, что этот человек и лохматая тварь из кошмаров — одно существо, что он стоит перед ней на расстоянии в пару шагов, разговаривает, смотрит, дышит. Он бы мог растерзать ее в мгновение ока, и ни единая живая душа не услышала бы ее криков. Ей было страшно. Настолько страшно, что пальцы в нервном треморе трусливо сжались в кулаки под его взглядом, а сердце трепыхалось где-то в горле, перекрывая дыхание. Но даже этого страха было недостаточно, чтобы заставить себя прогнать его и отсечь навсегда, как больной нарыв. — Я не могу это принять. К счастью, голос не дрожал так же трусливо, как и ее коленки. Только пересохшее горло сделало ее слова тише, чем ей хотелось, и потому в них прозвучала неуверенность. В ответ он задумчиво нахмурился и уставился на переливающиеся перламутром жемчужины в подвеске кандзаси, словно пытался понять, чем ей насолило безобидное украшение. — Почему? Ее раздражали эти наивные вопросы, будто не было другой проблемы, кроме ее упрямства и этой глупой шпильки. Будто его существование в ее жизни само по себе не было огромной проблемой, омрачившей годы ее короткого бытия. Он не понимал или не хотел понимать, что не так, и по-детски зациклился на чем-то, что расстраивало его. И эта внешняя безобидность придала ей смелости… или наглости. — Тебе понадобилось много лет, чтобы перебороть свою трусость. Его лицо было как чистый лист, на котором кляксами расплывались все эмоции, присущие человеческой мимике. Он словно не способен был скрыть хотя бы толику удивления и неуверенности, не боясь показаться смешным или неловким. Или еще не научился это делать. Возможно, эта человеческая шкура была ему в новинку, и контроль над собственными чувствами давался пока с трудом. Рико почти пожалела его и даже смягчилась, пока его губы не растянулись в снисходительной улыбке человека, который умел и любил насмехаться. — Я очень нерешительный. Он издевался над ней? У Рико дернулся глаз. Он откровенно дразнился. Ее агрессия казалась ему смешной, грубые обвинения, о которых она на секунду успела пожалеть, доставляли ему удовольствие, и даже его подыгрывания теперь казались оскорбительными. Она надеялась, что не покраснела от злости, но, судя по тому, как его насмешливые глаза осмотрели ее лицо, это было напрасно. — Ты пялишься. Он не старался скрыть самодовольства в голосе и легкой улыбке, но даже оно оставалось беззлобным. При всем желании Рико не могла сказать, что он груб с ней, но то, что он был крайне невоспитан, это был факт, который она объясняла только его нелюдимостью. Общался ли он вообще когда-нибудь с другими людьми? — А что, тебе неприятно, когда пялятся? Рико ожидала, что он начнет отнекиваться и отрицать, что когда-либо следил за ней, но тот лишь равнодушно пожал плечами и покачал головой, пропустив мимо ушей иронию в свой адрес. Девушка в растерянности осознала, что он не понял даже сарказма. Он с минуту о чем-то размышлял, и все это время его глаза не отрывались от ее лица. Его манера бесцеремонно изучать напоминала животные повадки. Если бы он склонил голову к плечу, как собака, Рико бы вряд ли удивилась. — Ты ожидала увидеть другое. Его проницательность и прямолинейность сбивали с толку. Ей пришлось приложить усилия, чтобы не показывать смущения, потому что да, это не то, что она представляла, когда ощущала тягостное давление его присутствия вставшими дыбом волосками на теле и волнительной дрожью то ли страха, то ли интереса. — Да… да, я представляла тебя иначе. Рико осмелилась ответить на его чрезмерную фамильярность той же монетой, разглядывая его теперь с ничем не прикрытым интересом. Он не был уродлив, как на старых фресках и картинах в храмах и книгах, и не бегал почти голым, как в глупых фильмах. Его скромный, непримечательный вид никогда бы не привлек внимание, если бы не броская внешность и неестественная манера поведения. Ни один человек не будет держать такую осанку, будто его ежесекундно бьют палкой по лопаткам. — Ты разочарована? Вопрос прозвучал сухо и деловито, с толикой интереса, словно его волновала сама ее реакция, а не впечатление, которое он производит. Ощущение, что Рико препарировали и изучали, ей совершенно не нравилось. Несмотря на то, что девушка долго и часто думала над тем, как отреагирует, если когда-нибудь встретится с ним лицом к лицу, она все еще не могла ответить ему честно и однозначно. — Я пока не знаю, — неопределенно заключила Рико, осторожно изучая реакцию на свои слова. — Мне сложно осознать, что я тебя не придумала, что ты живой и ты человек. Он нахмурился, и сумрачная тень недовольства исказила изящные черты лица до резких линий. — Я не человек, — мягко поправил парень, паршиво скрывая свое детское недовольство. — Тебе никогда не следует об этом забывать. Значит, он не очень жалует людей. Возможно, терпеть их не может, судя по брезгливости, с которой он выплюнул слово «человек» так, словно оно обжигало горечью язык. Тогда зачем же он прицелился к ней? — И что ты хочешь? Она решила быть прямолинейной, хоть его внешняя безобидность и доброжелательность все еще не внушали ей доверия. И еще она надеялась пошатнуть его безмятежную невозмутимость, с которой он проглатывал все выпады и провокации. Ее вопрос, казалось, заставил его задуматься. Возможно, до сих пор он и не понимал, зачем все это делал. Как и Рико не понимала, почему все это терпела. Мысленно она также спросила себя, что собирается делать, и, к своему ужасу, не смогла дать ответ. — Ничего, — легкомысленно выдал парень, вновь сосредоточив на ней свой странный, неподвижный взгляд. Рико ощутила горький привкус разочарования. Зря она надеялась получить ответы от существа, который и человеком-то не был. Его поступки и мотивацию нельзя было оценивать мерилом людского существования. Все, что было для него нормой, являлось чуждым и непонятным для Рико. И наоборот. Возможно, для него даже понятие времени воспринималось иначе, и то, что он занял и пометил собой изрядный отрезок ее короткой жизни, было ничем по сравнению с тягучестью его бытия. Ее существование могло быть крошечным проблеском интереса в нескончаемом потоке скуки вечной жизни ёкая. Это осознание оказалось слишком унизительным и болезненным. — Ты столько лет меня преследовал, чтобы теперь сказать, что ничего не хочешь? Рико ненавидела то, как разочарованно звучал ее голос, словно она вскрыла перед ним свою уязвлянную гордость и глупые надежды на что-то, чему сама боялась и стыдилась дать название. Только они появлялись на периферии сознания, роясь там назойливым клубком насекомых, как девушка душила их на корню, как никогда ощущая свою глупость и наивность. Он внушил ей неуверенность в себе, не пошевелив и пальцем, просто так, просто однажды появившись на пороге ее дома. Не он ее пугал, не его звериная сущность и демоническое нутро бессмертного создания, а это непозволительное влияние одного его существования на всю ее жизнь. Поэтому она никогда не примет от него ничего. Эта шпилька — проклятье, хуже, чем клятвы перед богами. Меньше всего на свете ей хочется быть зависимой от него больше, чем она уже была. — Мне достаточно того, что ты знаешь о моем существовании. И ищешь моего присутствия. Ледяной озноб медленно пополз под кожей, рассыпаясь инеем по внутренностям. Услышал ли он ее мысли или почувствовал страх — не важно, но то, как самоуверенно он звучал, изобличая ее очевидный интерес, выводило из себя. — Ты нерешительный и ужасно скромный, — холодно заметила Рико, запечатывая свою уязвимость за фасадом грубого пренебрежения. — Этого не отнять, — в этот раз он уловил явную издевку в свой адрес и остался крайне довольным, судя по едва заметным морщинкам в уголках его глаз, когда он искренне ей улыбнулся. — Я пугаю тебя? Возможно, он говорил о страхе иного рода, чем тот, который долгое время гноился под кожей, как старая рана. Его волновало, боится ли она его волчьей личины. После прошлого раза Рико не могла спать без кошмаров несколько месяцев. — Уже нет, — и это была правда, которую она чересчур легко приняла. Ей следовало бояться, следовало вспомнить все ужасы и сказки, которые рассказывала бабушка, следовало никогда не забывать, что перед ней не человек, в какую бы красивую форму он ни облачался для нее. Отсутствие страха — первый признак доверия, которое она не имела права к нему испытывать. — Докучаю? Он многозначительно посмотрел на букет маков на подоконнике. На их бархатных бутонах еще блестела паутинка утренней росы, и только сейчас Рико заметила, что края его штанин мокрые и перепачканы зелеными разводами. — Да. Он понимающе кивнул. Беспечное выражение так и не сходило с его физиономии. Казалось, он наслаждался каждой секундой этой странной беседы, словно ребенок — игрой. — Мне перестать? Лукавство, с которым он склонил голову и ухмыльнулся, было до того нелепым, что уголки губ Рико против воли дрогнули в улыбке, которую она запоздало подавила. Его неумелая манипуляция была последней каплей в абсурдности всего происходящего. Если он такими глупостями пытался вывести ее на очередную шаткую поверхность уязвимой честности, то у него, к сожалению, плохо получалось. — Как дешево. Мне казалось, что древние лесные духи немного находчивее. Парень фыркнул и будто неосознанно сократил между ними расстояние: всего на шаг, конечно, но все же Рико насторожилась, следя за его руками, спрятанными в карманах бесформенной толстовки, слишком теплой для летнего дня. — Я не древний, ненамного старше тебя на самом деле. Присутствие действительно древних существ ты бы не выдержала ни секунды. Девушка непроизвольно взглянула на тихую кайму леса, мирно шелестевшего кронами деревьев, словно те, о ком он говорил, прямо сейчас наблюдают за ними. Внезапно налетевший порыв теплого ветра, всколыхнувший хрупкие лепестки маков, потревожил густую листву, и та заколыхалась с угрожающим шепотом, на мгновение став единственным шумом между ними. Она не решалась спросить, сколько его сородичей бродит в окрестностях, но он явно был не одинок. Мысль о целой стае таких существ могла свести с ума, если слишком часто об этом думать. Рико старалась этого не делать. — Я бы хотел, чтобы ты позволила мне видеть тебя. Его внезапная робкая просьба оторвала ее от тяжести собственных мыслей. На его лице читалась неприкрытая неуверенность, словно он не собирался этого говорить и ляпнул случайно, в пылу момента, боясь что-то упустить. Теперь он не знал, то ли жалеть о сказанном, то ли уже плыть по течению. — Если я откажу, ты уйдешь? Рико ненавидела то, какими щенячьими стали его глаза, когда он расстроенно опустил их на забытую шпильку. Самое ужасное, что это не было манипуляцией, потому что теперь он всячески старался скрыть обиду и разочарование, чересчур податливо кивая в ответ: — Да. Я ведь никогда не нарушал границ дозволенного. Возможность действительно навсегда отвадить его и освободиться от гнета чужого присутствия внезапно слишком угрожающе и реально нависла над ней, ставя перед выбором, о котором Рико никогда раньше не задумывалась. Ей проще было винить его в навязчивости, чем знать, что у нее есть право принять любое решение. Его присутствие стало рутиной, она смогла убедить себя за столько лет, что это безобидно, пока не приносит ей вред. Привычка очень быстро перерастает в зависимость, и только больной человек будет продолжать утверждать, что он не болен. А Рико была еще в своем уме. Хочет ли она, чтобы он оставил ее в покое? Очевидно, да. Как иначе? — Мне все равно, делай что хочешь. Она была отвратительной лгуньей. Самоуничижение давно не было ей в новинку, но сейчас как никогда раньше Рико ощущала тишину и смирение. Впервые отравляющее чувство вины и осознание противоестественности происходящего затихли, оставив ее наедине и позволив катиться по наклонной в свободном падении. — Это не ответ, — нахмурившись, возразил парень, и дистанция между ними вновь незаметно сократилась. Он снова пытался заглянуть ей в глаза, словно мог прочитать по ним, что она на самом деле имела в виду, когда так неосторожно бросила в него возможность сделать этот выбор за нее. — Я буду толковать это на свое усмотрение. — Забери это, — Рико проигнорировала его смятение, кивнув на шпильку, которая все еще лежала между ними, словно негласная граница, последний тонкий барьер, еще удерживающий ее в рамках разумного. Она была слабой иллюзией спасения и отступления в критический момент, но Рико цеплялась за нее, успокаивая свой страх и растравливая любопытство. — Тебе не нравится? Они оба уставились на кандзаси, как на сломанную деталь, которую не знали, как починить и что вообще с ней делать. — Это слишком ценный подарок, — после недолгих раздумий, наконец, мягко объяснила Рико, не решаясь смотреть на него. — Я пока не готова его принять. — Пока… — он рассеянно повторил за ней и замолчал, обдумывая ее отказ с таким усердием, словно препарировал и анализировал каждое ее слово про себя. Пока он не видел, Рико позволила себе смотреть на него не таясь, запоминать гармоничные черты его лица, то, как солнце играло на черном оттенке его волос, как он хмурился, пока решал, что сказать, и неодобрительно пялился на подарок, словно в чем-то себя винил. И чем дольше она на него смотрела, тем явственнее ощущалось ее падение. У нее изначально не было ни единого шанса сопротивляться этой болезненной тяге. — Хорошо, — хмурая гримаса медленно исчезла с его лица, и он вновь добродушно улыбнулся. Эта резкая перемена в его настроении насторожила Рико, но она промолчала. — Этот ответ меня устраивает. Увидимся. И без излишних прощаний и объяснений он сунул шпильку в карман, так небрежно, словно это была безделушка, а не старинное, дорогое украшение, развернулся и направился в сторону леса, оставив обомлевшую девушку растерянно хлопать глазами ему вслед. — Ты не назвал свое имя! — спохватилась Рико. Она никогда даже себе не признается, что надеялась тогда задержать его хоть на миг. — А ты свое, — он обернулся и продолжил теперь идти задом наперед, ловко огибая клумбу с фиалками и переступая брошенную лопатку, которой Рико копалась в земле. — Ты ведь и так знаешь его. Он остановился и смущенно отвернулся, избегая ее осуждающего взгляда. Конечно он никогда не сознается, что следил за ней и знал чересчур много для того, кто только сейчас соизволил поговорить с ней впервые в жизни. — Я узнал его нечестным путем, теперь хочу, чтобы ты представилась сама, — легкий, свежий ветерок играл с подвязками судзу, и их переливчатое, нежное пение звенело в ушах Рико как тревожный сигнал. Они оба посмотрели на них, но если девушка взглянула неуверенно, то у него на лице застыло странное выражение, которому она не могла дать определение. Это длилось всего пару секунд, а потом он отвел взгляд и натянуто улыбнулся, будто ничего не было. — Бабушка слишком тебя запугала. Это всего лишь имя. В мире духов имя было важнее того, кто его носил. И он должен был знать это, как никто другой. — Тогда назови свое. Обаа-чан рассказывала, что ёкаи никогда не назовут добровольно свое имя. Знать его значит обладать властью над ними. А они слишком дорожили свободой, чтобы так просто разменивать ее. Она была уверена, что он не скажет. По крайней мере раньше нее… — Юдай. Рико не произнесла его вслух, но протянула про себя, поворочала на языке, повторила несколько раз, будто боялась забыть. Юдай. Красивое имя. — Рико. Собственное имя необдуманно соскользнуло с губ, словно масло по раскаленной сковороде. Слишком быстро и податливо. Она уже ожидала раскаяния или сожалений, но ни то, ни другое так и не пришли, оставшись безмолвными перед ее безрассудством и глупостью. Колокольчики продолжали безмятежно разливать трели, запутавшись в ласковых порывах ветра. — Приятно познакомиться, Рико.