Обсидиан

Исповедь Александра повисла в воздухе тяжёлым, удушающим покрывалом. После неё что-то окончательно сломалось в натянутой тишине комнаты. Александр перестал притворяться, что это лечение. Его визиты стали ритуалом поклонения. Он мог часами сидеть в молчании, просто глядя на Михаила, его взгляд скользил по бинтам, по бледной коже, с благоговением, граничащим с голодом. А Михаил тем временем собирал осколки своей воли. Каждый глоток воздуха, каждое болезненное движение было напоминанием: он жив. И пока он жив, он будет бороться. Слова здесь были бессильны. Просьбы — смешны. Оставалось только действие. Отчаянное, безрассудное. Он начал с малого. Когда Александр уходил, а дежурный за дверью затихал, Михаил медленно, по миллиметру, растягивал мышцы. Он сжимал и разжимал кулаки под одеялом. Пытался приподнять ноги. Каждое движение отзывалось огнём в ранах, пот выступал на лбу, но он стискивал зубы и продолжал. Это была его тайная война. Он также изучал комнату. Запиралась ли дверь? Нет, Александр считал это излишним — зачем замок, если есть охрана и беспомощный узник? Окно... то самое окно, из-за которого всё началось. Оно было заперто на шпингалет, но ручка была в пределах досягаемости, если встать. План созревал, безумный и единственно возможный. Не в сад — его бы сразу нашли. А дальше. К лесу, что синел на горизонте за заснеженным полем. Скрыться. Искать помощи у мужиков в дальних деревнях. Или просто затеряться. Всё было лучше, чем эта золотая клетка с иконой-двойником. Возможность представилась неожиданно. Под вечер началась метель. Ветер завывал в трубах, снег хлестал в стёкла, скрывая мир за белой пеленой. Идеальная маскировка. Александр, отменив из-за непогоды поездку в город, удалился в кабинет хозяина усадьбы — разбирать бумаги. Дежурный у двери, судя по приглушённым звукам, задремал, убаюканный вьюгой. Сердце Михаила заколотилось, отдаваясь болью в висках. Страх сжимал горло, но ярость — ярость загнанного зверя — была сильнее. Он отодвинул одеяло. Медленно, затаив дыхание, спустил ноги с кровати. Пол был ледяным. Он опёрся на тумбочку, потом на спинку кресла. Голова закружилась, но он устоял. Шаг. Другой. Казалось, будто по его спине водят раскалённой кочергой. Он стиснул зубы, чтобы не застонать. Дорога до окна заняла вечность. Он прислонился лбом к холодному стеклу, переводя дух. За окном бушевала белая тьма. Идеально. Дрожащими руками он отодвинул шпингалет. Окно открылось внутрь, с тихим скрипом, заглушённым воем ветра. Порыв ледяного воздуха ударил ему в лицо, и это было прекрасно. Это была свобода. Перелезть через подоконник оказалось адски трудно. Мышцы горели, раны на спине гневно напоминали о себе. Он с трудом перевалился через край и рухнул в сугроб под окном. Холодный снег обжёг кожу, но он почти не почувствовал боли — только пьянящий восторг. Он лежал, задыхаясь, позволяя снежинкам таять на своём лице. Потом, собрав волю в кулак, поднялся. Он был бос, в одной тонкой ночной рубашке. Глупо. Самоубийственно. Но он был на воле. Снег заметал его следы почти сразу. Он побежал, вернее, попытался бежать, его походка была неуклюжей, спотыкающейся. Колючие ветки кустов хлестали по ногам, снег забивался под рубашку, но он шёл вперёд, к тёмной полосе леса, маячившей в белой мгле. Он не знал, сколько прошёл. Минуту? Десять? Время потеряло смысл. Силы быстро покидали его. Дыхание стало хриплым, в груди выл ветер, ноги отказывались слушаться. Он оглянулся. Огни усадьбы уже скрылись в метели. У него получилось... Внезапно он споткнулся о скрытую под снегом кочку и рухнул вперёд. Упал лицом в снег и не смог сразу подняться. Слабость накатила такой волной, что он готов был уснуть тут же, на этом месте. Лес был так близко, всего в ста шагах... но эти сто шагов казались непреодолимыми. И тут сквозь шум ветра он услышал другое. Топот. Нет, не топот. Чёткий, быстрый стук копыт по укатанной дороге. Один конь. Скачет быстро, безжалостно, прямо сквозь метель. Михаил замер, сердце его упало. Нет. Не может быть. Он поднял голову и увидел его. Александр. На вороном коне. Без шинели, в одном мундире, его тёмные волосы развевались на ветру. Он не ехал — он летел, как призрак, вынырнувший из белого ада. Его лицо было бледным от ярости, а глаза горели холодным огнём, ярче любой лампады. Конь подскакал почти вплотную и встал на дыбы, фыркая. Александр спрыгнул с седла, не глядя на животное, его взгляд был прикован к Михаилу, распластанному в снегу. Он подошёл медленно, его сапоги скрипели на снегу. Он не кричал. Не ругался. Его тишина была страшнее любой бури. Он остановился над Михаилом, и его тень накрыла его целиком. — Я почувствовал, — прошептал Александр, и его голос был сиплым от ветра и сдерживаемых эмоций. — Я почувствовал, как ты ушёл. Как холод вошёл в комнату вместо твоего дыхания. Он наклонился, и его руки, сильные и неумолимые, впились в плечи Михаила. Он поднял его с земли с пугающей лёгкостью, как пушинку. — Ты думал, я позволю тебе уйти? — его шёпот был обжигающим, как укус. — Ты думал, я не найду тебя? Ты — часть меня теперь, Миша. Мы связаны. Ты оставил во мне свой пожар, а я... а я вложил в тебя свою душу. Он прижал Михаила к себе, почти сжимая его. Сквозь тонкую рубашку Михаил чувствовал сумасшедшее биение сердца Александра. — Никогда больше, — прошипел Александр ему на ухо. — Никогда не пытайся убежать. Потому что я всегда буду рядом. Всегда буду чувствовать тебя. Теперь ты понял? Михаил не ответил. Он закрыл глаза, чувствуя, как последние силы покидают его. Он не слышал больше ветра. Он слышал лишь ровный, навязчивый стук — стук копыт по мостовой Северной столицы, который теперь отныне будет преследовать его везде. Это был звук его поражения. И звук его вечного заточения.