Обсидиан

Следующие дни превратились в тщательно отрежиссированный кошмар. Александр не оставлял его ни на минуту. Он перевез Михаила обратно в спальню, но теперь дверь была постоянно приоткрыта, и в щели Михаил видел тень дежурного — уже не одного, а двух. Окно наглухо заколотили досками. Комната окончательно стала камерой. Но самое ужасное было не в этом. Самое ужасное была сама забота Александра. Она стала удушающей, дотошной, пронизанной ядовитой нежностью. Теперь он сам перевязывал ему раны. Его длинные, холодные пальцы с болезненной медлительностью разматывали старые бинты, обнажая розовую, воспаленную кожу ожогов. — Какая красота, — шептал Александр, проводя подушечкой пальца по краю самой страшной раны на плече. Михаил вздрагивал, пытаясь отодвинуться, но рука Александра мягко, но неумолимо удерживала его на месте. — Эти шрамы... они как узоры. Карта твоего страдания. Твоей святости. Я должен их изучить. Запомнить каждый сантиметр. Он склонялся ниже, и его дыхание касалось обожженной кожи. — Ты не представляешь, как это больно — видеть это. И как... прекрасно. Потому что это доказательство. Доказательство того, что ты выжил. Ради меня. Он накладывал новую мазь, новые бинты, его прикосновения были одновременно кощунственными и полными какого-то извращенного благоговения. Михаил лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но это не помогало. — Открой глаза, Миша, — ласково приказывал Александр. — Я хочу видеть их, когда касаюсь тебя. Хочу видеть, как в них отражается боль. Это делает тебя таким... настоящим. Питание тоже стало ритуалом. Александр лично кормил его с ложки, поднося каждый кусок к его губам. — Ешь, — говорил он, и его голос был сладким, как сироп. — Тебе нужны силы. Мои силы. Ты должен быть достаточно сильным, чтобы вынести мою любовь. Он смотрел на него так, словно голоден был не Михаил, а он сам. Его глаза пожирали каждое движение его горла, каждый вздох. — Ты весь мой, — шептал он, вытирая салфеткой уголок его губ. — Каждая крошка, которую ты съедаешь, становится частью меня. Каждая капля воды, которую ты пьешь... мы становимся одним целым, Миша. Разве ты не чувствуешь? Он рассказывал о своих планах. Но теперь это были не планы по восстановлению города. Это были планы на их общее будущее. — Я присмотрел имение. Недалеко от Петербурга. На острове. Там высокие стены и прекрасный сад, куда ты сможешь выходить... под присмотром, конечно. Мы будем жить там. Ты и я. Навсегда. Его взгляд блуждал по комнате, словно он уже видел эти стены, эту решетку на окнах. — Я буду приходить к тебе каждый день. Рассказывать обо всем. А ты... ты будешь ждать меня. Будешь молчать и сиять своей тихой, святой красотой. Как та икона. Он указал на образ в углу. Лик с его чертами казался теперь не скорбным, а удовлетворенным. Однажды ночью Михаил проснулся от ощущения, что за ним наблюдают. Он открыл глаза. В комнате, освещенной лишь ночником, в кресле у его кровати сидел Александр. Он не спал. Он просто смотрел. Его глаза были широко раскрыты, в них не было сна, только всепоглощающая, безумная концентрация. — Почему ты не спишь? — хрипло спросил Михаил. — Я боюсь пропустить момент, — тихо ответил Александр. — Момент, когда ты окончательно поймешь. Поймешь, что ты мой. Что ты всегда был моим. Еще до первого камня в моей крепости. Мы были предназначены друг для друга. Ты — жертвенный огонь. Я — алтарь. Он встал и подошел к кровати, сел на край. — Иногда я слышу, как бьется твое сердце, — прошептал он, приближая лицо к его груди. — Оно стучит в такт моему. Это музыка, Миша. Наша симфония. Его рука легла на грудь Михаила, чуть левее, туда, где под ребрами стучало его испуганное сердце. — Только мое. Ничье больше. Никогда. Михаил лежал, не в силах пошевельнуться, не в силах издать звук. Он чувствовал вес его руки, вес его взгляда, вес его безумия. Это была уже не просто одержимость. Это была инквизиция, где он был и еретиком, и мощами, и палачом, и божеством. И единственным способом выжить было принять эту роль. Смириться. Или... найти способ обратить это безумие против самого инквизитора. Но для этого нужны были силы. А их не было. Только страх. И тонкая, нитевидная полоска крови на его пальце, напоминающая о цене сопротивления.