Обсидиан

Москва знал, что это случится. Знание висело в воздухе, как запах озона перед грозой — резкий, металлический. Города умели возрождаться. «.. Особенно такие, как Петербург…» Труп лежал на каменном полу Грановитой палаты. Москва пару дней не убирал его. Смотрел. Утром свет из высокого окна падал на острый скулы, и тогда казалось, что он просто спит. К вечеру тени сгущались в глазницах, и смерть становилась очевидной, почти наглой. Москва думал. Не так, как думают люди — линейно, перебирая «во-первых, во-вторых». Его мысли были похожи на лабиринт метро в час пик: толпы образов, звуков, давка воспоминаний, где нельзя развернуться. Он вспоминал не слова, а ощущения. Холодную руку на своем плече в 1812м, когда дым пожарищ ел глаза. Не «братскую поддержку», а именно вес, точку давления пяти пальцев — слишком легких для того, кто только что спас тебя от распада. Москва смотрел на труп и понимал: он убил не это. Он убил тот взгляд. Взгляд в никуда, сквозь стены, сквозь время, куда-то в сторону моря, которое здесь пахло не солью, а стоячей водой каналов. Он убил эту тоску, невысказанную, окаменевшую. И теперь она вернется. Она уже копилась где-то в искаженном пространстве, набирала форму из тумана над Невой, из гранитной пыли, из воспоминаний о наводнениях. Ему нужно было избавиться от старого трупа. Он не стал звать слуг. Схватил тело под мышки — оно обмякло, голова запрокинулась с тихим стуком затылка о камень. Боль от прежних травм уже не беспокоила так сильно, паника переслушала её. Он вытащил его на задний двор, туда, где тень от стены ложилась густая и непроглядная. Земля здесь была утоптана веками. Москва взял лопату. Он копал не для могилы. Он копал яму, чтобы спрятать улику. Лезвие со скрежетом вгрызалось в грунт, натыкалось на кирпич какого-то древнего фундамента, меняло траекторию. Он работал молча, яростно. Пот стекал по вискам, смешиваясь с чем-то, что могло быть слезами, а могло — просто городской грязью. Когда яма стала достаточно глубокой, он столкнул туда тело. Оно упало некрасиво, неестественно скрутившись. Москва стоял на краю, дышал рвано. И тут его накрыло. Мысль не о том, что он сделал. А о том, что будет после. Петербург прилетит. Не «прибудет», не «явится». Именно прилетит — с той своей северной, холодной грацией. Он войдет без стука. Встанет на пороге. И Москва увидит в его глазах всё. И не увидит ничего нового. Тот же взгляд сквозь стены. Тот же холод. Только теперь между ними будет лежать эта яма, этот ком спрессованной земли и плоти. Москва начал закидывать землю обратно. Комья глухо шлепались на грудь, на лицо, на пустые глаза. Он зарывал не тело. Он зарывал момент. Тот миг, когда он решил действовать, звук удара, который не был громким в полупустом зале — больше похожим на хлопок лопнувшей парусины. Когда яма сравнялась с землей, он утрамбовал ее ногами, затем долго водил лопатой по поверхности, пытаясь сделать незаметной. Получилось криво. Пятно. Шрам. Он остался стоять над этим шрамом, лопата воткнута в землю рядом, как памятник. С неба начала накрапывать осенняя морось, та, что не льет, а висит в воздухе, проникая под кожу. Скоро он вернётся. И Москва не знал, что скажет. «Прости» было бы ложью. «Не прощай» — глупостью. Любые слова казались теперь этими самыми шаблонными конструкциями, гладкими и пустыми, как текст из машины. Настоящее было под ногами — холодная, рыхлая земля, пахнущая глиной и тленом. И тишина. Не умиротворяющая, не спокойная. А тяжелая, звенящая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Он поднял голову. Где-то за облаками, с севера, уже чувствовалось легкое движение воздуха, смена давления. Ожидание. Ему оставалось только ждать. И думать. Но думать он уже не мог. Только чувствовал — тупую, ноющую боль. И с ней теперь предстояло жить.