Обсидиан

Слово «с этим» повисло в воздухе, как пороховой дым после залпа. Оно не рассеивалось. Москва чувствовал его на языке — привкус гари и холодного металла. Петербург стоял у окна, и лунный свет, бледный, как подкрахмаленное белье, лежал на его высоких скулах. — Ты вонзил его между третьим и четвертым ребром, — сказал Петербург, не как обвинение, а как констатацию архитектурной особенности. — Чуть левее. У тебя дрогнула рука, и лезвие задело хрящ. Скрипнуло. Москва сглотнул. В горле пересохло. Он помнил не скрип. Он помнил хлюпающий, податливый звук, когда сталь вошла в тело. Похоже на то, как входят в плотное масло. И тепло. Ладонь сразу стала мокрой и горячей, хотя кровь должна была же стыть мгновенно? Но она не стыла. Она лилась по его руке, заполняла рукава, капала на паркет с шипящим звуком. — Я не хотел, — выдохнул Москва. И тут же возненавидел себя за эти слова. Они звучали как оправдание провинившегося ребёнка. Лживо и мелко. Петербург медленно обернулся. Его глаза в темноте казались не серыми, а пустыми, как стекла разбитых карет после пожара. — Хотел, — поправил он тихо. — Ты очень хотел. Я видел. В глазах. Это было похоже на 12й год. Та же решимость. Та же… ярость. Только направленная не на француза. Он сделал шаг от окна. Шаг был бесшумным, но Москва почувствовал, как пол под ним слегка прогнулся, будто от тяжести не тела, а чего-то иного. Возвращенной души. Или долга. — Зачем? — спросил Москва. Вопрос сорвался сам, глухой, из груди. — Зачем ты… говоришь об этом так? — Как? — Петербург наклонил голову. — Без пафоса? Без «о, убийственная скорбь»? Без стихов? — Уголок его рта дрогнул, но улыбки не вышло. Получилась гримаса. — Потому что стихи уже написаны. А то, что было в этой комнате… для этого слов нет. Только факты. Кинжал. Ребра. Кровь. Твой испуганный взгляд, когда ты понял, что сделал. И мой. Удивление. Я, знаешь ли, не ожидал. Он подошел ближе. От него пахло не духами и не пудрой, а морозом, дальней дорогой и… сырой землей. Все тем же запахом ямы во дворе. — Ты думал, это что-то изменит? — голос Петербурга стал еще тише, почти интимным, от этого было еще невыносимей. — Что я испугаюсь? Отступлю? Перестану быть… тем, чем я есть? Москва молчал. Да. Он думал именно это. В тот миг, когда хватался за рукоять парадного кинжала, подаренного ему Александром за «стойкость духа», в голове была одна, ясная, как лед, мысль: «Заставлю замолчать. Навсегда. Заставлю исчезнуть этот взгляд, эту усмешку, эту вечную претензию на первенство». — Глупо, — отрезал Петербург, словно прочитав его мысли. — Ты можешь сжечь меня дотла. Или вот — заколоть. Но то, что я есть… это не дома на Неве. Не шпили. Не даже этот мундир. Это идея. А идею кинжалом не убьешь. Она, как зараза, — усмехнулся он криво. Он протянул руку, не к Москве, а к столику, где стоял графин с водой. Взял его, налил в стакан. Воды не пил. Смотрел, как лунный свет играет в дрожащей поверхности. Он поставил стакан. Звук был необычайно громким в тишине. — А теперь встань, — приказал он, и в его голосе впервые прозвучала неумолимая, стальная нотка, знакомая Москве по указам и рескриптам. — Встань и посмотри на меня. Москва, против воли, поднялся. Ноги ватные, сердце колотится где-то в горле. Петербург подошел вплотную. Так близко, что Москва снова почувствовал тот запах — мороза и могильной земли. И увидел все. Мелкие морщинки у глаз, которых раньше не было. Легкую синеву под нижним веком. И в глубине зрачков — не пустоту, как показалось сначала. А усталость. Бесконечную, каменную усталость века, который только начался, а уже выдохся. — Я буду жить в западном флигеле, — сказал Петербург, не отводя взгляда. — Мы будем встречаться на советах. Обсуждать дела империи. Ты будешь называть меня «ваше сиятельство». А я тебя — «ваша светлость». И между нами всегда будет это. Понял? Москва кивнул. Слов не было. Было только понимание, тяжелое и простое, как булыжник. Он не совершил трагедию. Он устроил бытовую склоку. Которая теперь станет вечным, немым фоном их существования. Не поэзией. Прозой. Самой унылой и неизменной. — Хорошо, — сказал Петербург. И повернулся, чтобы уйти. На пороге остановился, не оборачиваясь. — И прикажи засыпать ту яму получше. Криво получилось. Как будто пьяный копал. Он вышел. Его шаги затихли в коридоре. Москва остался один. Он подошел к тому месту, где только что стоял Петербург. На паркете, на темном дубе, лежало одно-единственное пятно. Не кровь. Вода. Капля, упавшая с края стакана, когда тот дрогнул в его руке. Москва присел на корточки, медленно коснувшись капли. Вода была ледяной. Вот и вся боль. Не буря. Не крик. Капля. И тишина после уходящих шагов.