Сценарий

      Это уже был отработанный сценарий.       Зендер просыпался после очередной неудачной вылезки, — видел перед собой врача, — он провоцировал своими разговорами и инструкциями его головную боль — несколько недель восстановления. Зендер, теряя сознание в пыльном заброшенном здании и слыша вой сирен скорой помощи, с смиренным принятием думал: либо он больше не откроет глаза, либо откроет их из-за яркого света больничных ламп и снова будет страдать от мигрени.       Первый вариант казался гуманнее.       Он никогда не был горд своими шрамами. Никогда не был горд, снова выходя на работу после месяца больничного, даже когда все его встречали как выжившего ветерана второй мировой. Никогда не гордился тем, что не справился, просчитался, покалечил самого себя — и никогда не гордился тем, что каждый раз чудом умудрялся выжить. Наверное, исключительно благодаря Люку.       Люк был потрясающим хирургом. Он знал человеческий организм лучше, чем Зендер собственный. И Зендер всегда был спокоен, понимая, что ему снова придётся лежать на операционном столе, потому что знал, что Люк подлатает его, как искусный кукловод своих самых любимых кукол.       Зендер чуть не поперхнулся от ужаса, когда узнал, что его оперировал какой-то новичок. И зараза, которая после пошла по шву, его почти не удивила — спасло только то, что Зендер, всё же, организм свой знает достаточно хорошо.       Почему? Почему не Люк? Может, был не на работе? Может, сам ушёл на больничный? В отпуск? Декрет? Да какого хрена его об этом никто не предупредил?       А с чего бы его должны были предупреждать?       Люк исчез, как сранный Гудини, и больше не появлялся в его жизни. Будто бы был лишь больной фантазией. А Зендер в очередной раз убеждался, что выкарабкивался из самого дна только… ладно, на сорок процентов благодаря его профессионализму.       В реалиях хирургических вмешательств это был огромный процент.       Этот сценарий был, пожалуй, самым мерзким. Просыпаться после перестрелки в больнице и молиться, чтобы твой хирург не оказался интерном. Но пока Зендер только выяснил, что бога нет.       Что ж, судьба не дура — хотя Зендеру всё же кажется, что идиотка ещё та, потому что свести его с хирургом в ебучем супермаркете, когда он не мылся почти неделю из-за завала на работе, это вообще пик пиздеца. И Зендер, будучи Зендером, конечно же не сделал тактично вид, будто его не узнал, и оставил его личную жизнь ему. Зендер, будучи полицейским, вытряс из него чистосердечное.       Даже если это было невнятное и очень растянутое «так было нужно».       Если Люк думал, что этим отвяжется, то очень ошибался. Но Зендер исключительно из уважения допытывать не стал. Разве что приципился к нему намертво и заставил выходить к себе навстречу.       Зендер мог быть очень инициативным, когда это было ему нужно.       Люк перестал прятаться в больнице, пусть больше его и не оперировал — зато охотно общался с ним в перерывах, когда Уикхем заглядывал по работе, и раз в полнолуние позволял себе навестить его после операций; выходил на связь, когда Зендер писал ему по делу; звонил, когда Зендер всего один раз мельком попросил его узнать, как там его подбитый на задании коллега, и оповещать его о новостях.       Люк пускал его к себе домой, когда Зендер без спросу предупреждал его, что сейчас заедет; спускался к нему посреди ночи, даже если Уикхем разбудил его своим звонком с просьбой встретиться; звал его с собой пройтись куда-нибудь в выходные от работы; присылал ему мемы с котятами и скидывал ИИ-шно сгенерированного младенца в полицейской униформе и ругающегося матом с подписью «ты».       Зендер перестал проводить грань между «доктором Петерсоном» и Люком.       Доктор Петерсон был потрясающим хирургом. Профессионалом своего дела, умным, собранным, сдержанным и вежливым.       Люк любил животных аж до слез в глазах (Зендер подумывал спросить, почему тогда хирург, а не ветеринар, но зная Люка он бы сказал, что люди и животные это одно и то же), смотреть сериалы взахлёб (Зендер ненавидел сериалы, но почему-то всё равно посмотрел все сезоны Декстера из-за него), часами вести монологи (Зендер понимал примерно семьдесят процентов сказанного, если не углубляться в тысячу медицинских терминов). А ещё он верил в приметы и судьбу, что лично Зендеру казалось невероятно глупым и милым одновременно.       С доктор Петерсоном его связывали бесчисленные шрамы по всему телу и его медицинская карточка.       С Люком его связывала проскочившая однажды шальная мысль, одна единственная, перед тем, как потерять сознание в машине скорой помощи:       «Интересно, навестит ли он меня?»       С Люком его связывало отчего-то ускоряющееся сердцебиение, теплые щеки и заплетающийся язык. А ещё невероятно сильное желание позвонить ему посреди ночи и поговорить ни о чём.       Пиздец.

***

      Пиздец.       Зендер морщится, отчаянно пытаясь остановить кровотечение. Кто-то крепко сжимает его плечо, трясёт — лицо напарника расплывается перед глазами, как дешевый акрил. Встревоженный голос, который невозможно разобрать, и отчаянные попытки остаться в сознании.       Пиздец.       Псих ускользнул, пошмаляв перед этим по всему, что видит; расстреляв все стены и потолок, попав, кажется, даже по себе, и очень, сука, некстати, попав по Зендеру. Напарник с такой силой прижимает к его шее руку, что Зендеру почти что хочется сказать «да убери ты её, придурок». Только язык совсем не двигается, и в ушах звенит так, что он совсем теряется.       Просто песня. У товарища прострелено плечо (Уикхем так и не замечает, чтобы он двигал этой рукой), а у него огнестрельное в районе шеи и живота.       Люк будет в восторге.

***

      Сегодня важный день. В их больницу приходит съемочная группа, чтобы снять новости и открыть благотворительный сбор.       «Лучше бы повысили зарплаты», — почему-то звучит в его голове голосом Зендера, когда его выбирают в качестве опрашиваемого.       Съемки начнутся через пару часов. Руководящая не назначает его ни на какие операции, пока не решится вопрос с «интервью», поэтому Люку остаётся только скучающе сидеть (то-есть лежать на столе и мечтать о лучшей жизни) на кухне больницы и терпеливо ждать. Он ровно пять раз успевает зевнуть, минут пятнадцать общается с коллегами, заглянувшими на кухню, минут пять болтает с Шоном о предстоящем «интервью»(сложно не выделять это слово в кавычки, когда тебя ни с того ни с сего выдернули из кабинета и попросили побыть подопытным кроликом), и минуты четыре напевает себе под нос «Punkrocker» от Teddybears, отстукивая мелодию пальцем по столу. Ну, пока на кухню не заходит руководящая и не прерывает его короткий сеанс караоке, конечно.       До тех пор, пока по громкой связи не объявляют код синий.       Секунда — они с руководящей обмениваются короткими взглядами, вторая — они уже в коридоре, вдвоём оказываясь рядом с носилками.       На одной из них лежит Зендер, умытый собственной кровью, будто ливнем. Не дышит.       И Люка кроет.       Он не слышит ни громкоговорителя, ни руководящую, кладящую ладонь ему на плечо.       Пиздец.       Он понимает, что не может пойти следом, но ему так, блядь, нужно.       — Люк, — младшая медсестра (Стейси, кажется, Люк не может распознать голос сквозь оглушающий звон в ушах) успокаиюваще касается его ладони, но он этого почти не чувствует, — всё будет в порядке…       Его бросает в жар. Ему кажется, будто его окунули в бурлящий вулкан, а после утопили под льдом: он отчаянно хватает ртом воздух, даже если он не лезет в горло, прежде чем окончательно упасть в обморок.       Он приходит в себя буквально спустя секунд тридцать, но уже сидя на полу — колени болят, но всё же не так сильно, как если бы медсестра не успела подхватить его под руки и уберечь от поцелуя с белоснежной плиткой.       Люку становится противно от своего отражения в ней.

***

      — Ты уверен, что справишься? Может, я смогу тебя подменить? — Шон подаёт ему мокрое, холодное полотенце, которым Люк охотно вытирает влажное от пота лицо. Он почти что касается шеи, чтобы потереть и её тоже, и его снова накрывает, — знаешь, я слышал, что они хотят назвать заголовок «молодой талантливый хирург — надежда нового поколения».       Люк растерянно хлопает ресницами, теряясь. Шон забирает полотенце из его слабой хватки, протирая его шею от холодного пота, пока Петерсон не пришёл в себя — он же выдыхает тихий, почти что жалкий смешок:       — Не похоже на меня.       — Зато пафосно, — друг мягко улыбается, прикладывая прохладное полотенце к его лбу, позволяя Люку уже самому прижать его к коже, — все бабули будут от тебя в восторге.       «Молодой талантливый хирург». Может, даже чересчур пафосно. Как бы люди не возымели о нём неправильного впечатления. Хотя какая разница… не то что бы он знаменитость, которую узнают на улицах.       Люк не то что бы амбициозный. Ему нравится его работа, нравится видеть улыбку на лицах людей, которым помог, и их родственников, нравится человеческий организм и то, как завораживающе он работает. Но популярность ему ни к чему. Ну… в любом случае, вряд-ли после этих новостей что-то изменится, правда?       Он, правда, всё равно немного нервничает. Он, конечно, был в курсе, что сегодня приедут снимать в их больницу новости, да ещё и прямой эфир — кажется, потом его будут крутить по телику ещё пару дней (кто вообще в дветысячи двадцатом году ещё смотрит телик?), — но он как-то не думал, что будет в качестве интервьюируемого. Что сподвигло Вас стать доктором? Что Вас мотивирует? Что важно в работе? Какие у Вас бывают пациенты? Сколько Вы зарабатываете?       Ему дадут сценарий? Или надо отвечать честно? Или надо импровизировать, но не честно? Кто бы мог подумать, что вместе с дипломом его не только на работу хирургом возьмут, но ещё и интервью снимать?       — Ты, главное, не предавай этому слишком много значения, — Шон садится на стул напротив, выдёргивая его из мыслей, — они просто позадают тебе вопросов типа «сколько ты зарабатываешь», знаешь, и про профессию… ты справишься.       Люк глубоко вздыхает. И только на выдохе слабо улыбается, поднимая на Эверетта взгляд:       — Спасибо.       Шон хлопает его по плечу, сидит ещё какое-то время рядом, а после у него звонит будильник на наручных часах — и тот поднимается со стула.       — Пойду проверю своего пациента, как раз там его ОАК должен был придти, — он поправляет свою форму, — ты как?       — Со мной всё будет нормально, — пусть его голос и слабый, но видимо Люк улыбается достаточно убедительно: едва заметно, но искренне, — ещё раз спасибо.       Шон кивает, всё же подозрительно прищурившись, и разворачивается.       Но Люк останавливает его в проёме:       — Если, — голос предательски ломается, а его снова начинает мутить, но он всё ещё заставляет себя продолжить, — ты что-то узнаешь…       — Обязательно, — Шон мягко улыбается, смотря на него почти по братски тепло.       Люк кивает. И, когда Шон наконец скрывается из поля зрения, ему невероятно сильно хочется заплакать.       Шон был прав в одном точно: вопросы довольно стандартные, поэтому Люк достаточно легко и быстро находит на них ответ, уже достаточно придя в себя (хотя пришлось переодеться в новый халат, ибо тот пропитался потом). Репортёр — милая девушка с микрофоном больше её ладони, что не может не умилять.       — С какими основными трудностями вам приходится сталкиваться при общении с пациентами? — девушка протягивает ему микрофон быстрее, чем заканчивает предложение.       — Со всеми трудностями можно совладать, — Люк чешет щеку, пробегаясь по собственным воспоминаниям, пытаясь вспомнить каких-нибудь проблемных пациентов. В основном в голове всплывает только одно лицо, но он усердно отгоняет эту мысль быстрее, чем мозг успеет произнести его имя, — лично мне тяжелее всего с пациентами, которые занимаются самолечением. Тяжело объяснить твердолобому человеку, почему моча не исцелит ожог, коль он свято в это верит. Хотя я знаю, что некоторым моим коллегам тяжело даются недоверчивые пациенты, но у меня с этим нет проблем.       Они перебирают ещё несколько вопросов примерно минут десять или чуть больше: о разных видах ранений, заболеваний, конечно же о зарплатах, учёбе, об экстренных ситуациях, о…       — Сегодня днём на окраине города произошла перестрелка, в которой пострадали два полицейских. Я слышала, что их доставили именно сюда, — Люк забывает, как дышать, — врачи вообще сотрудничают с полицейскими или это исключительно дело случая?       Она вновь подносит микрофон к его губам — а Люк не может заставить язык двигаться.       — Эм, — еле-еле выдавливает из себя, чувствуя, как в мгновение ока пересохли губы. Или они всегда были такими? — я…       Он даже без понятия, кто подхватывает его в этот раз. Но ему как никогда в жизни хочется провалиться сквозь землю.       — Прошу прощения, я украду у вас доктора Петерсона на пару слов? — Шон успевает придержать его за плечи, после чего ведущая отворачивается от них и произносит что-то в камеру, пока Эверетт тащит его обратно на кухню, — Люк, брат, это не дело. Давай я тебя подменю, развлеку их…       «Я в порядке», — но его язык отказывается слушаться, а в сердце так пусто и одновременно так много всего, что он чувствует себя перегруженным, — «всё в порядке».       — Отдохни, хорошо? — Шон протягивает ему стакан холодной воды. Люк только приоткрывает губы, как друг его перебивает, — это риторический вопрос. Сиди и отдыхай.       Не то что бы у него были силы спорить. Он вяло кивает, дрожащей рукой поднося стакан к губам и только смачивая их. Глоток не лезет в горло.       Он как никогда хочет верить в чудо.

***

      Отработанный сценарий.       Получить ранение на задании, потерять сознание под звуки сирен скорой помощи, дай боже никогда больше не проснуться и(как мы выяснили — бога нет, поэтому) проснуться из-за яркого света ламп. Увидеть доктора, бороться с желанием послать его в пешее эротическое, проиграть наркозу и вновь отрубиться спать.       Кто бы не придумал эту пьесу — либо огромный мудак, либо ненавидит Зендера лично.       Он выживает исключительно по воле судьбы или чуда — по крайней мере об этом минут двадцать пиздит доктор, воодушевленный успешный операцией и провоцирующий его мигрень.       Всё таки бога нет.       Проходит примерно полторы или две недели, прежде чем ему разрешают разговаривать нормально (правда перед этим заставляют разминать язык будто в садике у логопеда, что Зендер находит унизительным). И за всё это время Люк ни разу его не навещает.       — Эм, — он пытается окликнуть медсестру, но до сих пор не помнит, как её зовут, поэтому выкручивается старым добрым способом, — извините…       Она поднимает на него взгляд, внимательно слушая.       — А доктор Петерсон, — хрипит Зендер дальше, практически физически заставляя себя сказать «доктор Петерсон», а не «Люк».       И не знает, как продолжить.       Но медсестра понимает его по своему:       — Ах, доктор Петерсон, — она по странному мечтательно вздыхает, — он, кажется, ушёл на больничный… это интервью совсем его вывело из равновесия.       — Какое интервью?       — Ну, к нам в больницу приезжала съемочная группа и снимала новости, — она аккуратно раскладывает какие-то баночки, — и его выбрали как опрашиваемого. Но в процессе интервью он упал в обморок… переволновался, наверное, бедняга.       Зендер предпочитает промолчать — он не то что бы в настроении общаться с медсестричками (и вообще с кем угодно), но эта информация вызывает только больше вопросов, чем даёт ответов. Люк? Упал в обморок из-за интервью? Люк, конечно, не выглядел как уверенный альфа-самец, привыкший к вниманию (хотя внимания у него было хоть отбавляй), но и это было на него не похоже. Он не ожидал от медсестры особенно достоверной информации, конечно — по крайней мере теперь он знает, что Люк на больничном, а не просто снова принялся играть в прятки, — но отсутствие ответов его, как полицейского, знатно бесило.       Да и без Люка дни проходили как-то совсем тускло. Ну, в смысле… ввиду отсутствия телефона, конечно. Или хотя бы хорошей книжки… да хотя бы какой-нибудь информации по делу (желательно утешающей) было бы достаточно, чтобы развеять его скуку! И Люк тут не причем… но позвонить ему хотелось.       Проходит ещё пару дней. Очень тусклых и скучных дней: сон, завтрак, процедуры, сон, обед, ужин, процедуры, сон. Иногда включали телевизор — Зендер бездумно листал каналы, втыкал в никуда, а после всё по новой.       Хотя ему всё-таки попался отрывок из новостей, но, видимо, на нужный кадр он не успел.       Коллеги пару раз навещали, узнавали как дела: как говорится «рад, но не от всего сердца»; медсестры постоянно гундели на него за дверцой, будто Зендер не услышит, что он опять весь хмурый и злой; доктор менял повязки и проверял швы; Хейли и Майкл звонили три раза на день; мама позвонила в первый день, как он очнулся, убедилась, что он в порядке и за ним хорошо ухаживают и не звонила больше, и… всё. На этом все его посетители закончились.       Он лежал в кровати, сложив руки на груди (обезболивающего хватало, чтобы игнорировать боль в боку), и едва-ли дремал — просто лежал с закрытыми глазами, пролистывая в голове дело, будто листая папку с отчётом. Где он ошибся? Или дело было не в нём — а в безбашенном придурке? И всё равно, надо было ведь рассчитывать на то, что в состоянии паники он может выкинуть что угодно — не все преступники хладнокровные и собранные убийцы.       Он нарочно игнорирует стук в дверь и скрип, когда она открывается. Пусть медсестры или кто-нибудь там подумают, что он спит, похер. Может, сплетен подслушает, или…       — Ты ведь не спишь, да?       Зендер нечеловечискими усилиями заставляет себя не вздрагивать.       — Не хотел ни с кем общаться, — тихо отвечает, приоткрывая глаза, и встречаясь с Люком взглядами. Тот одет по гражданке: в клетчатой рубашке и белой футболке. Хотя брюки, кажется, те же самые, — где ты был?       Зендеру хочется звучать злым. Или хотя бы обиженным. Даже если он не обиженный — просто чтобы Люк почувствовал себя виноватым.       Но Люк уже выглядит так, будто по его вине началась третья мировая.       Он указывает на постель взглядом, будто прося разрешения сесть, и только получая кивок от Уикхема приземляется на край кровати.       — Ну, — говорит таким тихим, слабым голосом: не то ему шею прострелили, а не Зендеру, — меня принудительно отправили в отпуск.       — Принудительно?       — Да, — он смущенно улыбается.       Люк выглядит страшно уставшим. На мгновение кажется, что его отправили не в отпуск, а стабильно две недели (или больше? Сколько времени прошло?) пытали и только сегодня выпустили – а глаза такие грустные, будто через пару минут его утащат обратно.       Зендеру до странного сильно хочется его коснуться. И убиться нахер. И от того и от другого приходится сдерживаться.       И почему-то — точно не из-за того, что он только что подумал, как было бы приятно коснуться его щек и разгладить его мешки под глазами, даже если бы это ничего не сделало, — он чувствует себя неловко. Одно дело, когда Петерсон навещал его как врач — даже если Зендер больше не его пациент, всё равно. Сейчас… сейчас что? Навещает его как друг? (только обычно о друзьях не думаешь когда истекаешь кровью и видишь ангелов).       — Ты спрашивал, — внезапно нарушает тишину Люк, — почему я больше тебя не принимаю.       Зендер напрягается. Вообще-то это было тучу времени назад, когда он только-только достучался до него после пару месяцев фокусов с исчезновениями, и он не уверен, к хорошему ли то, что он это вспомнил.       — Хирург никогда не станет принимать близких вне экстренных случаев, — произносит Люк как закон, будто зачитывая конституцию — а Зендер отлично знает, как звучит конституция, — знаешь, когда я только-только поступал в мед, это было моим главным страхом.       Зендер растерянно приподнимает бровь — и Люк быстро объясняется:       — Оперировать близкого, — он шумно выдыхает через нос, — что когда-нибудь случится что-то и мне придётся оперировать кого-то, кто мне не безразличен.       У Зендера в животе взрывается вулкан. Он упрямо сбрасывает это на отходняки после травмы.       — Одно дело, когда ты оперируешь один большой организм, механизм с маленькими и большими деталями, проводами, — Люк будто пытается сжать все органы в кучу жестом, — а другое… когда оперируешь маму. Или брата. Или друга…       Он закрывает лицо руками:       — Последний раз, когда ты был моим пациентом, — тихо произносит, приглушенный ладонями, — у меня тряслись руки. Я хочу чинить, а не ломать, я не хочу…       Люк запинается — и Зендер хватается за эту возможность, перебивая его и, кажется, самого себя: ибо говорит быстрее, чем успевает обдумать.       — Люблю, когда ты сравниваешь людей с механизмами, — он слабо улыбается. Потому что тогда он звучит как сумасшедший ученый, или создатель, который души не чает в своих роботах.       Зендер знает, что Люк точно так же души не чает в людях.       Люк поднимает растерянный взгляд: почти что испуганный, будто его поймали с поличным. А после смущенно улыбается в ответ, отводя глаза и пряча порозовевшие щеки:       — Это метафоры…       — Я знаю.       Люк улыбается шире — но его улыбка, вместе с заплаканными глазами, выглядит ужасно болезненно. Зендеру противно от мысли, что он плакал. Взрослый ведь мужик, а плачет… из-за чего?       — Когда я увидел тебя, — его голос начинает дрожать, — на носилках… мне накрыло. В мгновение ока. Мне было так страшно…       Его глаза снова становятся стеклянными. Зендер знает, что снова. Он ведь детектив.       Плачет из-за него.       Люк быстро вытирает глаза:       — Прости, — шепчет, — я просто… хотел, чтобы ты знал.       — Что тебе было страшно?       — Что мне было не всё равно.       Зендеру кажется, словно ему выстрелили в сердце. И все остальные ранения кажутся ему сущим пустяком.       Люк всегда знал, куда стрелять.       — А сейчас? — он хмурится, сильнее прижимая руки к груди. Цепляется за свою единственную возможность отступить назад, отказаться от мысли, что они уже добрались до неизбежного: до момента, где Зендер каждый раз, на грани жизни и смерти, думает о Люке, а Люку не всё равно.       — А сейчас я ужасно хочу тебя обнять.       И Люк безжалостно развеивает эту возможность как прах несуществующего бога.       Да и нахер не нужен ему этот бог — думает Зендер сквозь дергающийся глаз и противящееся всем его существом нутро, почему-то обнимая Люка первым.       — Ты придурок.       — У тебя же швы…       «У меня есть ты», — думает Зендер, ложась обратно на постель и утягивая Петерсона за собой.