Baptizati a sole

      Анне, наверно, стоило бы вывернуть содержимое желудка наизнанку. Но, еда у нее просто не усваивается, да и к тому, что с ней делают, можно привыкнуть.       Теплые руки, полные жизни, но у их хозяев души чёрные, оскверненные. Было бы приятно услышать их крики, когда они умирают. Такие грешники особенно вкусные. Жизнь бы из них высосать, вот только цепи никуда не пропали, а на глаза они повязали грязную тряпку.       Странные существа люди, у которых в мыслях похоть. Казалось бы, она двинуться толком не может, а он всё равно трогает, как-то слишком бережно снимает одежду. Пол холодный и ей не нравится то, что она вообще его чувствует.       Он ее царапает. Зачем? Одному Богу известно. Она чувствует это, но не боль. Сейчас всё сосредоточилось на запястьях и шее, там мучительно медленно плавится кожа.       Это же не сила Высшего, да? Эта какая-то странная, инородная, слишком обжигающая. Неужели чароплеты? Давно она этих поехавших не видела. Крестоносцы не добили, как мило.       Ее двигают. Черт возьми, как же больно от каждого движения. Хочется кричать. Не от проникновения, а от этого проклятых цепей. Хотя, внизу живота всё горит, даже что-то колет внутри, она совсем забыла эти ощущения.       — А она стойкая... Даже не кричит.       Вот только следующий толчок всё-таки вырывает ее из затуманенных мыслей, и она кричит. Боль отдается в кости, всё тело горит. Дыхание сбивчивое, ненормальное и хриплое. Дыхание... Она дышит. Как? Из-за Высшего?       Ты же видишь. Видишь, как твою церковь оскверняют кровью и смертью, ее пребыванием здесь. И всё равно ты глух и слеп. Воинов бы своих хоть послал... Настолько тебе омерзительны творения Многоликой?       Анна не двигается, не вырывается. Пытается воззвать к Матери Погребённых, но ничего не получается, голова непривычно пуста, не слышно ее шёпота и холода. Она одна.       Так хочется отключиться, но не получается, приходится терпеть и надеяться, что он скоро выдохнется.       Слава... Никому не слава, но он действительно заканчивает через минут десять. Наверно, она не считала. Отпускает ее, тепло пропадает, но Анна этому только рада. Что-то неприятно стекает по внутренней стороне бедер, но лучше не обращать на это внимание.       Пряди волос грубо хватают и тащат вверх, чтобы она села. Голая, она перемещается на колени и склоняется, чтобы хоть немного прикрыть свое тело. Она, конечно, не монашка, но и светить прелестями не было никакого желания.       — А хороша сучка. Только немного холодная, — с глаз наконец-то убирают тряпку и Анна несколько раз моргает, привыкая к мягкому свету свечей. — Доброе утро. Понравилось?       Она молчит, только испепеляет взглядом довольно симпатичного шатена. Не дёргается, не кричит, не плачет. Будто и не было ничего.       — Одежду дай, — хрипло требует Анна, на что получает противный смех.       — Ну что за напасть такая? — мужская рука в волосах расслабляется и он гладит ее по голове, как ребенка какого-то. — Ни спасибо, ни пожалуйста. Второй раунд хочешь?       — Да я лучше бы член Пантифика заглотила.       Ее ударяют. Сильно, прямо по щеке, челюсть неприятно хрустит. А руки и шея болят ещё больше.       — Нет, ну ты слышал?! — он отходит, явно взбешённый. — Вот сука.       — Ага, — второй отмахивается, чертя на полу какие-то символы. Ну точно чароплеты. Хотя...       — Алфавит Бога? — Анне хватает сил выгнуть бровь. Второй, с седыми или серыми, не понять, волосами, усмехается, поднимаясь на ноги.       — Почти, малышка, — он подмигивает, а она не оказывается впечатленной.       — Предатели значит...       — Нет, просто те, кто выбрал правильную сторону. — Он подходит ближе, цепляет пальцами ее подбородок. Второй рукой накидывает на ее голые бледные плечи какое-то темное колючее покрывало. — Знакомиться будем?       — Анна, — спокойно говорит она, не сопротивляясь.       — Висарий, — представляется блондин, а потом указывает рукой в сторону шатена. — А это Фобос. Мы надолго вместе, лучше уж стать друзьями, не думаешь?       — Да, надругательство — лучший способ завести дружбу, — пожимает плечами Анна, а потом шипит от боли. — Я запомню.       — Ну, прояви понимание, мы уже двадцать лет бегаем от одного сумасшедшего, поэтому женщин давно не трогали.       — От Бессмертного?       Висарий замолкает на секунду, а потом проводит костяшками пальцев по ее щеке, будто слезы стирает. Хотя, наверно она действительно заплакала, но не знала наверняка.       — А ты многое знаешь... — он улыбается, но без тепла. Холодный расчет в его глазах глушит всякое человеческое. Он слишком молодо выглядит для того, кто живёт так долго. — Может, ещё что-нибудь расскажешь?       — Извини, у меня сегодня плохое настроение.       — Жалко, — усмехается Висарий, садясь рядом с ней на одно колено. Что-то блестит в его руке, но Анна не успевает понять, что именно.       Живот пронзает боль. Клинок поднимается выше, к середине груди. Она кричит, дыхание снова сбивается, а сердце бьётся как сумасшедшее. Как же больно ощущать это. Рванная рана тянется от живота до груди, черная кровь проступает каплями, а потом срывается на пол.       — Фу... А так хорошо сиренью пахла, — Фобос закрывает нос рукой, но Висарий не обращает на него никакого внимания, подставляя каменную чашу прямо под рану, собирая мертвую кровь.       — Не бойся, малышка, ты не умрёшь, пока я этого не захочу. — Успокоил так успокоил, а кто ее от боли избавит? — Слушай, есть один вопрос... Знаешь что-нибудь о Гвоздях?       Анна резко мотает головой, пытаясь прийти в себя и понять, что он спросил. Она щурится и старается игнорировать боль.       — Чего? Какие гвозди?       — Те, которые были обагрены первозданной кровью Высшего.       Она резко дёргается от него, но снова кричит и замирает. Нельзя двигаться, иначе снова боль. Боли слишком много, она мешает здраво мыслить и понимать, что происходит вокруг. Но этот вопрос выбивает ее из странного состояния. Нужно вернуться, взять себя в руки.       — У Крестоносцев спроси, — криво улыбается Анна.       — Значит, всё-таки что-то знаешь... Ну хорошо, отдохни немного, потом продолжим. Somnum.

***

      Сколько она спит? Наверно, уже полдня. Странно, что заговор вообще на нее подействовал, но дело, скорее всего, в силе Высшего. В любых других обстоятельствах она бы и подойти к церкви близко не смогла, а тут она находится внутри, так ещё и скована чем-то, похожим на то, что можно создать из Его силы.       Лёгкая боль вырывает из дрёмы. Она медленно открывает глаза и поворачивает голову, смотря на то, как Висарий сдавливает ее кожу вокруг нового пореза, чтобы выдавить больше крови. У Анны кружится голова от всего, она чувствует свое тело так остро, как никогда не чувствовала за всё своё мертвое существование.       А ещё, ей вернули одежду. Точнее, на нее надели какую-то грязную длинную рубаху, запачканную кровью. С трупа сняли наверно. Как заботливо, она сейчас растает.       — Проснулась? — голос Висария глухой, какой-то слишком серьезный. Она поняла, что он главный, более собранный и практичный, в отличии от Фобоса. Кстати, их же трое было, разве нет?       Анна заторможенно кивает, хмурясь от боли.       — Знаешь, что ты крайне неохотно истекаешь кровью?       — Я мертвая, — собственный голос кажется чужим, слишком хриплым. Это такие побочные эффекты?       — Хех, я помню, — он снова надавливает на рану, черная густая кровь стекает в небольшую миску, похожую на ступку. — И какого это?       — Что именно?       — Быть мертвой, но ходить по земле, как живой человек.       Анна задумывается на секунду, отводя глаза от его манипуляций.       — Не очень. Еду не попробуешь, воду тоже. Органы почти не работают. Боль не чувствуешь, если это не смертельные или тяжёлые раны.       — Но у тебя сейчас бьётся сердце и дыхание я слышу.       — Это из-за Высшего.       — Ясно.       Висарий откладывает фарфоровую миску в сторону и сжимает пальцами ее подбородок. Поднимает ее голову и несколько секунд рассматривает лицо, прежде чем касается ее губ собственными. Он живой, от него исходит тепло и Анне хочется его забрать себе.       Он кусает ее губы сильно, до крови. Отстраняется, стирает черную жидкость с кожи и с силой надавливает большим пальцем на рану, снова собирая всё, что стекает по подбородку.       — Мог бы просто ножом порезать... — Анна шипит, дёргается, но замирает, боль снова приходит на запястья и шею.       — Так интереснее, — улыбается Висарий, отпуская ее, когда кровь перестает течь. — Странно, что ты такая спокойная. Другие девушки сопротивляются и вопят.       — А в этом есть смысл? — Анна осторожно опускает голову, чтобы головокружение было не таким сильным. — Я переживала и худшее.       — Расскажешь?       — Не за чем. Я же просто погань.       — Самокритично. Но, это правда.       — И я о том же.       Идиллию прерывает вошедший в зал Фобос. Он устало трет переносицу, синяки под глазами свидетельствуют о том, что он не спал, занимаясь какими-то своими делами.       — У меня всё готово, — его ухмылка, пропитанная торжеством и ядом, скрывает всякую усталость.       — У меня тоже, — Висарий отходит и осторожно, по капле, выливает ее кровь на символы, нарисованные на полу. Та окрашиваются в чёрный. — Начинаем?       — А чего медлить? Кстати, Иллиан не выходил на связь?       — Нет. Видимо, с эльхами действительно беда.       Они встают напротив друг друга. Между ними что-то похожее на пентаграмму или магический круг. Они вытягивают руки, закрывают глаза и что-то шепчут. Анне не удается разобрать их слова, в голове сгущается туман, а виски болят.       Внезапно появившийся белый свет заставляет ее зажмуриться. Цепи будто сильнее жгут.       — Восстань.       О, это слово она хорошо услышала. Воздух завибрировал, а сердце стало биться быстрее и больнее.       Анна осторожно подняла веки, с недоумением смотря в центр круга. Там в воздухе висел черный шар. Он внезапно дернулся, расширился, щупальца вылезли из тьмы, коснулись пола, преобразуясь во что-то, похожее на ноги. Постепенно силуэт сформировался, показалось существо с непропорционально длинными конечностями, худощавое. Казалось, что он неустойчив, но нет, держал равновесие уверенно. На том месте, где должна быть голова, появилась белая фарфоровая маска с широкой улыбкой и вытекающей изо рта черной жидкостью.       Фобос взмахнул рукой и белый меч пронзил существо, спровоцировав его рычание. Монстр бросился в его сторону, но наткнулся на какую-то преграду. Рана за секунды затянулась, будто и не было.       — Быстрее регенерирует, — заключает Висарий и следующий белый меч отсекает голову существа. Оно падает, конечности будто ломаются в нескольких местах и на секунду он затихает. Но черная пыль вырывается из шеи и голова оказывается на своем месте, восстанавливаясь.       Монстр рычит и исчезает, будто сливаясь с тенью. Но круг не даёт ему далеко уйти, он снова врезается и возвращается, появляясь из тени как из воды.       — Прекрасно, — Фобос безумно улыбается, несколько белых мечей снова ранят существо, а тот прячется в тени и возникает уже без ран. — Просто чудесно.       Он поворачивает голову в сторону Анны, а у той что-то щимит в груди, похожее на страх.       — Ты чудо, малышка.

***

      Это происходит снова. Новые существа пытаются сбежать, напасть, но у них ничего не получается. Их режут, сжигают, но они всё равно регенерируют, возвращаются к жизни.       Как их убить?       Анна не знает. Но с ужасом осознает, что они их выпустят рано или поздно. Натравят на людей, невинных, которых она когда-то хотела защищать, чтобы никто не повторил ее судьбу.       Нужно это остановить.       Но как?       В голову лезут только мысли о сопротивлении. О попытке освободиться, но цепи не разорвать, не выбраться.       Сколько времени прошло? Дня два. Значит, можно попробовать. Хотя бы попробовать, даже без сил. Слова — тоже сила, намного более страшная.       Анна, через боль и слезы выпрямляет спину, поднимает голову и, с шипением, судорогами, разводит руки в стороны. Цепи гудят, пытаются снова ее сковать, но она не даёт, разводит руки и старается дышать.       —Трудолюбием руки полные у людей чистых, Сердца их добротой наполнены, А животы явствами, что по велению Высшего растут на полях и за труды им возданные. Но нечестивцев, что труд отрицают. Те, кто пути грешные ищут для дел не милосердных, Будут тобою изрублены, изувечены. Дабы поняли они, что в греху душу свою омыли.       Висарий и Фобос отвлеклись от своих экспериментов, на их лицах промелькнул ужас, когда они услышали молитву.       Анна не могла открыть глаза. Она знала, что на лбу появился черный крест, а шрамы стянули лицо. Что-то обжигало так, как никогда прежде       — Я тебя прощаю. Проснись, Палач Божий. Приди на мой зов и руби, искорени нечисть, что дела богохульные делает.       Анна захрипела, когда живот пронзила острая, жгучая боль. Клинок прошел через ее тело насквозь, но она не остановилась.       — Проснись, муж человечества, проснись, Посланник Божий, ученик Его. Проснись, первый из рода Веллеров. Очнись, Айван Веллер.