Солнце

— Фаенон! Мидей бросается к нему, как только замечает. У Фаенона на лице — растерянность, вина и страх. Он отшатывается, прячется в тени. Сбегает. Мидей не глядя отталкивает кого-то, рыкает в ответ на шипящие ругательства. Замирает. Не видит. Фаенон исчез куда-то, забился в очередную щель поглубже, да так, что его не найти. — Ты знаешь где он? Куда ушёл? Забывшись, встряхивает Аглаю за плечи. Она улыбается тонко, с лёгким оттенком вины. Качает головой. — Не могу его отследить. У Мидея дрожат губы. Он моргает, считает свои вдохи и выдохи. Он бегает за Фаеноном, а тот им в глаза смотреть не может, сбегает, виновато опустив голову и поджав болезненно губы. — Вообще? А заметить приход? — Прости. Её просьба искренна. У Мидея дрожат руки. Ему необходимо заграбастать Фаенона себе, сжать в объятиях, легко куснуть за плечо, прижаться щекой к серебристо-золотому виску. Мидей просыпается, ладонью судорожно зажимая себе рот, заталкивая крик обратно в глотку. Пот катится по груди, он кончиками пальцев касается фантомного шрама. В том месте, откуда столько раз выходил меч Фаенона. Каосланы. Он влажно, по-детски шмыгает, кулаками трёт глаза, зло сгоняет слёзы. Он разбит. У него в голове — каша. Тридцать с лишним миллионов жизней, тридцать миллионов Фаенонов, тридцать миллионов смертей от его руки. Ему нужен Фаенон. Нужнее воздуха. Мидей понимает его. Он сам прячется, забивается подальше ото всех, потому что знает: ночью проснётся с криком. Ночью накроет, завертит в вихре воспоминаний. И он будет думать только о Фаеноне, лишь о нём, как и днём, но ночь отличается тем, что острее ощущается его отсутствие, сложнее сдержать по нему глупые юношеские слёзы. Он сворачивается в клубок, утыкается лицом в колени. Он не совсем понимает, кто он. Он отличался в каждом цикле. Серьёзно и незначительно, но он абсолютно уверен: во всех его вариантах была константа. Фаенон. Любовь к нему. Мидей и сам не понимает от чего так хочет к нему. Цепляется за единственное, что во всех его жизнях было одинаково? Нет. Во время охоты за Фаеноном у него было достаточно времени всё обдумать. Дело не в жажде почувствовать что-то знакомое, что-то, что во всех воспоминаниях одинаково. Дело в Фаеноне. В том, кто где-то там совсем один, наедине с собой, со своей жестокостью, со своей виной. Всё дело в том, кто наверняка себя линчует за каждую пролитую каплю золотой крови. И Мидею необходимо поцеловать его в лоб, прижать к своей груди, зажать в объятиях и шептать, бесконечно шептать ему в уши о том, что он делал всё необходимое, как и все они. Заверить в том, что в любой жизни простил бы ему все свои смерти, что прощает сейчас и прощать будет всегда, потому что нет смысла винить того, кто тебе из груди вырывает и так принадлежащее ему сердце. — Я надеюсь, ты сейчас где-то рядом и слышишь, как я по тебе плачу. Ненавижу плакать. Мидею проще себя убить. Разодрать себе грудь, поломать кулаком рёбра. Вцепиться в Фаенона — он наверняка явится, схватит, попытается остановить — и умереть у него на руках. Воскреснуть, поколотить за упрямство, сжать в объятиях и не выпускать. Неважно, что не все Фаеноны любили Мидеев. Важно лишь то, что этот — его — Фаенон любил. — Выйди ко мне, Фаенон из Элизии Эйдейс, или я никогда не прощу тебя. Фенон из Кремноса, царский супруг. Помнишь? Было такое. Выползай из своей дыры, трус бессовестный. Я же тебя люблю. И в начале он говорит тихо, ровно, недовольно. Но голос совсем жалко на последней фразе надламывается, срывается в шёпот слишком уж отчаянный и тоскливый. — Солнце моё, где ты? И задыхается во всхлипе, давится им, словно ребёнок. Ему от самого себя противно. От этой слабости, этого отчаяния, этой необходимости быть рядом. — Я же в каждом цикле тебя любил. Ты мне должен. — Фаенона больше нет. Нежное, лёгкое, почти ненастоящее прикосновение ласковой руки к волосам. Мидею от этого сна больно до спирающего дыхания. Он пытается поймать за руку, сжать, удержать рядом с собой. — Останься. Но это то ли сон, то ли Фаенон успевает сбежать. И Мидей продолжает обшаривать всё. Аглая говорит дать Фаенону время. Трибиос говорят, что Фаенону нужно смириться с собой, принять прошлое. Мудрые женщины. Что их мудрость перед его упрямством? Профессор Анакса ловит за локоть, раздражённо шипит что-то умное, пытается запретить искать Фаенона. Его аргументы кончаются, когда Мидей за глотку прижимает его к стене. Клинок Гиселенсы ломается от удара алых кристаллов, когда Мидей диким зверем бросается на Керидру, позволившую себе язвительно и презрительно о Фаеноне говорить. От неожиданности она прикусывает язык и слишком уж глупо хлопает глазами. Цифер избегает. Единственна не скрывает своих страха и боли перед ними. Кастория проглатывает свои тёплые утешения и советы, не успев их сказать. Нервно теребит ленточку на запястье, виновато тупит взгляд. — Отдохни, — нежная и отважная Гиацинтия ловит за руку. — Ты мечешься как умирающий зверь. Эти слова почему-то бьют куда-то в цель внутри. Он шмыгает носом и Гиацина этой его реакции, вставших в глазах слёз, пугается больше, чем ярости. Больше, чем Чёрного Течения и смерти. Мидей проглатывает ответ. Поджимает губы, запирая в себе. Проглатывает вместе со слезами. «Может и умираю». Без него. Они все правы. Слишком по-детски он себя ведёт. Слишком упрям, слишком настойчив, слишком влюблён, слишком жалок. Он перестаёт спать. Просто не может уснуть. Иногда дремлет, но слишком чутко, неглубоко, болезненно. Напевает. Он не помнит из которой это жизни. Сидит, спиной опираясь о холодный камень. «И мы восстанем с ним вместе И будем любить» Жмурится, коротко задыхается. «Приоткроем завесу из каменных тканей И улыбнётся голубоглазый старик Увидев, увидев, увидев как я Как я бью себе в грудь» И правда бьёт. Гулко, тяжело, не снимая перчатки. «И ломаю кулаками рёбра Чтобы добраться До него, до него, до него» Со всеми чувствами, что в нём есть. Но тихо, готовый вновь зареветь, словно беспомощное дитя. Острый коготь гладко режет кожу и мясо. — Ты не любишь меня? И спрашивать это страшно до ужаса. Настолько, что Мидей в этом вопросе задыхается. Жмурится до кругов под глазами. Обламывает ребро. Отрывает от грудины. — Фаенона больше нет, Мидей, — в его голосе тоже слёзы. Тоже ужас и тоска, щемящая нежность и вина. — Я не тот, кого ты… Мидей дёргает его на себя. Фаенон жмурится, как перед ударом. Замирает, каменеет, напрягается каждой мышцой, когда Мидей прижимает его к груди крепко, будто он может в руках раствориться утренним туманом, очередным сном. — Ну что… — всхлипывает, притискивает к себе ещё крепче, дышит тяжело и глубоко, лишь бы спазм отпустил горло. Шепчет мягко, с ласковым укором: — Что за глупости. Кто же ещё если не ты? — Каослана. Похититель пламени. Твой убийца. — Мой муж. — Мы не… Фаенон тоже задыхается. Пихается, пытается выпутаться, но слишком слабо от страха навредить. — Молчи. Молчи, родной. Что за глупости ты мне говоришь? — шепчет нежно, заполошно, в макушку, уткнувшись лицом в волосы: — Фаенон, Каослана — одно. Как червяк, которого лопатой перерубили, — Фаенон нервно и истерично хихикает. — Вроде два разных, но на деле — одно. Каослана, Похититель Пламени, Фаенон из Элизии Эйдес — как не назовись я тебя не отпущу. — А почему не как гусеница и бабочка? — Бабочка на цветочке сидит, а ты в какую-то дыру заполз. Был бы бабочкой — не отходил бы от меня ни на шаг. — Почему вдруг от тебя? — А кто ещё твой цветочек? Фаенон смеётся. Громко, долго, истерично, до хрипоты. Мидей чувствует, как дрожат его губы. Как весь он дрожит мелко-мелко, смеётся, задыхаясь. Закусывает губу. — Поплачь, свет мой. Мидей гладит его по волосам, берёт на руки, будто дитя. Фаенон брыкается, пытается сбежать. Обмякает, когда Мидей целует его в лоб. — Я убил тебя. — Я прощаю. — Миллионы раз я убивал тебя. И их всех. — Миллион раз я тебя прощаю. За всех. Ты — моё солнце, мой мир, моё счастье. Моя гордость, моё самое драгоценное сокровище. Слышишь? Мидей шепчет ему в ухо. Так, как хотел. Так, как надо. Так, как ему хочется говорить и так, как Фаенону надо услышать. Фаенон дышит прерывисто, тяжело, сам лицом утыкается в грудь. Коротко, задушено всхлипывает. А потом ревёт громко, отчаянно, по-детски. Цепляясь за плечи Мидея, задыхаясь во всхлипах, икая, срываясь на шёпот и бесконечное «Прости». И Мидей плачет тоже, лицом уткнувшись в его волосы. Прощает. Всегда будет прощать. Любой из всех миллионов Мидеев простил бы. — Я люблю тебя, мой Спаситель. И Фаенон тихонько скулит и подвывает. Ногтями впивается в плечи Мидея так крепко, будто он — последнее, что осталось в мире. — Я не спаситель. — Спаситель. Не спорь. Я лучше знаю. — Родной, я… Не может договорить. Не может дышать. Не может успокоиться. Фаенон сейчас ничего не может, только лежать в родных руках, захлёбываться в рыданиях от вины и облегчения, страха и любви. Кажется, что его сейчас изнутри разорвет. И Мидею тоже так кажется. У него разрывается сердце, обливается кровью от горьких-горьких слёз Фаенона. От его усталости, его страха, его вины и отчаяния. От осознания того, через какой кошмар ему пришлось пройти одному. — Всё будет хорошо, солнце моё. Теперь всё будет хорошо. — Правда? — Благодаря тебе. Да. Я обещаю. Мидей говорит сипло, сдавленно, тоже сквозь слёзы. — Ты не разлюбил меня? И Мидея с этого вопроса — испуганного и робкого — разрывает. Он тоже тихонько скулит, вжимает Фаенона в себя так, что ему самому делается тяжело дышать. Берёт его ладонь в свою, укладывает на спину. Туда, где он смертен. Фаенона от этого пробирает дрожью, он всхлипывает, пытается руку отдёрнуть, съеживается от вины и горя. — Нет, я не… — Никогда. — Мидей шепчет, целует его везде, где может дотянуться. — Слышишь? Никогда. — Даже если я Каослана? Я убивал тебя, я… — Никогда. Всегда я буду тебя любить. Всегда. Запомни это, дурак. И не бросай меня больше. Не прячься. Я всегда буду на твоей стороне. Всегда. — Спасибо. Фаенон всхлипывает особенно громко, головой ложится Мидею на плечо, лбом упирается в шею. И ему так тепло, так уютно, так правильно, что слёзы снова наворачиваются на глаза. Он кивает, шепчет: — Всегда. — Всегда, — уверенно и твёрдо, в своём стиле, клянётся Мидей. — Поцелуй меня. И, казалось бы, это должно их успокоить. Поставить точку в этом слезливом концерте. Но губы обоих дрожат и Мидей сдаётся первым. Прижимается лбом ко лбу. Срывается снова. — Ты только останься со мной. Не покидай меня, не исчезай, я умоляю. — Я останусь. Что бы ни случилось. Мой золотой лев. Я обещаю. — Хорошо. Мидей громко шмыгает. Прижимается щекой к макушке Фаенона. — Твой. И если им придётся умирать ещё раз они примут это. Но на своих условиях. Только так: в руках друг друга. Только так правильно. И, как бы не назвались высшие силы, Мидеймоса из Кремноса и Фаенона из Элизии Эйдес не разлучит никто. Теперь — точно нет. Теперь у них лишь один исход. Навсегда.