Памятник

Пелена дождевых облаков и дыма покрывала серые небеса. Противная морось бомбардировала плитку, стелющуюся по дорожкам небольшого сквера. Покрытая капельками утренней росы трава образовывала ровные, короткостриженые газоны. На них уже лежали первые опавшие листья. Деревья всё ещё красовались пышной листвой, едва тронутые первой желтизной. По дорожке ездила только угловатая очистительная машина. Больше здесь никого не было. По крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. В самом конце сквера, где прямая дорожка переходила в кольцевую, опоясывающую постамент старого памятника. На гранитном основании стоял старый, позеленевший от времени бронзовый «человек» — мужчина в распахнутом пальто указывал рукой куда-то вперёд, точно звал за собой. Неизвестный был лысым (на лысину не стыдились гадить голуби, судя по обилию птичьего помёта), но чуть ниже носа расположились аккуратные ровные усики, расходящиеся вниз как перевёрнутая галочка. Весь бронзовый подбородок покрывала бородка. Под ногами памятника, на постаменте висела старая табличка. Один угол был отломан, мелкие буквы выцвели. Сохранилась лишь гордая золотистая запись крупными буквами: «ЛЕНИН». Подле памятника, на мокрой от дождя скамейке, сидели трое подростков, едва ли старше лет пятнадцати. Посередине вальяжно расселся короткостриженый парень в старых джинсах, серых от пыли кроссовках и чёрной куртке. Капюшон откинутый назад походил на мятый воротник. Лицо подростка было вытянутым, обветренным. Щеки и лоб усыпали вереницы прыщей. Рот парня был приоткрыт, а покрасневшие глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону. Невооружённым взглядом можно было заметить, что подросток находится под чем-то не особо полезным для его здоровья. По левую руку от него примостился другой мальчик в почти такой же одежде — лишь кроссовки были всë ещё белыми. Лицо юноши было таким же худым и прыщавым. С переносицы постоянно сползали очки с треснувшим стеклом и сломанной оправой, державшиеся лишь на скотче да честном слове. На глазу подростка был крупный синяк. Очкарик нервно оглядывался по сторонам и судорожно пытался отогреть покрасневшие от холода руки. С правой же стороны скамьи сидела более крупная особа — высокая девушка в серой камуфляжной куртке. На ноги были натянуты берцы, вроде армейских, рассчитанные явно на взрослую ногу — впрочем, ей они были в самый раз. В отличие от своих товарищей, девушка обладала завидной шевелюрой — длинные волосы по самые лопатки были хоть и мокрыми от дождя, но явно ухоженными и чистыми. Того же нельзя было сказать о руках девушки — кончики толстых пальцев были покрыты чёрными пятнами, будто от угля, ногти все до единого были обгрызены, а костяшки покрыты свежими ранками, синяками и шрамами. Указательный палец украшало (если вообще можно было так сказать) обычное железное кольцо, без всяких рисунков и инкрустаций. Лицо девушки было в каком-то роде красивым, но подавляющее большинство явно не назвало бы его таковым — крупный нос-картошка, обгоревшие брови, чистые от прыщей румяные щеки, большой лоб. Под глазами были тёмные мешки, последствия недосыпа или хронической усталости. Девушка запрокинула голову и задумчиво рассматривала памятник, стоящий позади скамейки. Именно она первая нарушила молчаливую идиллию: — Стас, как думаешь, кто это? Укуренный подросток встрепенулся и начал оглядываться по сторонам, как пойманный на краже магазинный воришка. С явным трудом поняв, что спутница спрашивает его о памятнике над ними, он обернулся и стал буравить бронзовую статую своим тупым взглядом. Потратив целую минуту на вдумчивый анализ, он гордо проговорил: — Да хуй его знает, важный кто-то. Маш, я чё, историк что ли? Вон, Ромку спроси… А то сидит грустный весь. Стас толкнул соседа в плечо и проговорил всё с той же весёлой и гордой интонацией: — Братан, это кто? Укурыш ткнул пальцем в табличку с надписью. Роман зыркнул на него, потом на статую и пробормотал: — Историю бы не пропускали, знали бы. Ленин это, революционер. Жил больше двухсот лет назад, сверг российского императора и создал другую страну, союз чего-то там. Довольны? Стас озадаченно почесал свою козлиную бородку. — То есть, папку этого… Петра ёбнул? Очкарик огрел соседа по скамейке, и пока тот ошарашенно поглаживал место удара, злобно проговорил: — Совсем ёбнутый? Больше двухсот лет назад, двухсот блять. Какой папка Петра? Ты вообще за языком следишь? Мария, игнорируя ругань своих спутников, обернулась к памятнику и задумчиво принялась изучать его взглядом. Революционер. Создал государство. Говорят, история повторяется. Видимо это действительно так. Интересно, был ли когда-то этот Ленин объектом поклонения? Не религиозного, отнюдь — политического. Это был далеко не первый памятник этого лысого мужчины, который она видела в своей недолгой жизни. Имперские власти их не трогали — им было то ли всё равно, то ли на то была воля самого императора, то ли элемент пропагандистского плана. Памятники, мемориалы и статуи посвящённые деятелям старой России методично уничтожались годами, но только не эти. В любом случае, эти памятники выглядели довольно грустно — уличные «чистильщики» их не трогали, и это было заметно. Может в увядании этого наследия был какой-то свой смысл? Показать на контрасте как было давно и как есть сейчас. Мария напрягла память и вспомнила памятник императору на Красной Площади. Гигантский монумент — три безликих предателя пронзают клинками тело будущего императора. Он застыл в вечном падении наземь, преданный самыми близкими сторонниками. Маша, часто бывавшая на главной столичной площади в детстве не могла никогда понять — разве показывать себя умирающим, когда ты ещё жив, это хорошо? Тогда ей было жалко железного дяденьку, которого безжалостно убили три безликих существа, однако с годами она поняла, что была бы и сама не против стать одним из них и била бы куда точнее. Невыносимое лицо императора смотрело на неё с каждого третьего дома. Гигантские фрески покрывали стены многоэтажных жилых блоков — исполинских зданий, рассчитанных на тысячи жителей. Даже сейчас, с этой скамейки было видно две фрески. Одна целиком просматривалась на стене жилого блока перед сквером, другая была частично видна на здании чуть левее от маленького парка. У Маши даже была интересная теория, что с любого места, любой столичной улицы можно было увидеть портрет монарха. Кто знает этих пропагандистов… Мария достала из кармана пачку сигарет. Уже ставшее привычным изображение последствий курения (в данном случае инфаркта) не пугало, да и как повод для шутки приелось. Мастерски выудив своими толстыми пальцами сигарету из пачки, девушка безо всякого разрешения аккуратно засунула руку в карман куртки Стаса и вытащила дешёвенькую пластиковую зажигалку. Щелчок, и вот огонёк уже танцует на кончике сигареты. Девушка спрятала чужую зажигалку у себя в кармане и тут же затянулась. Стас, заметив это, начал шерудить свои карманы и, не обнаружив того, что искал, озадаченно пробормотал: — Маш, дай закурить, а? Я чёт зажигалку посеял… Мария безо всяких вопросов поделилась огоньком с укуренным товарищем (сигареты у него она ещё не успела украсть, так что брал из своей пачки). Стас закурил и снова умолк. Согнувшись, Маша бросила пренебрежительный взгляд на Ромку, нервно дрожащего на углу скамейки и проговорила: — Очкарик, курить будешь? Подросток, даже не повернув головы в её сторону, процедил сквозь зубы: — Сама же знаешь, что нет. Отъебись. Маша пожала плечами. Ромка прогуливал с ними только потому, что без Стаса рядом быстро бы оказался избит каким-то верзилой из их класса — Мария не особо вслушивалась в разборки Сидоровых, но только рядом со славящимся своей неадекватностью братом Роман был в относительной безопасности, вот и таскался за ними хвостиком. Марии и сам Стас не был даже другом — скорее приятелем по перекурам за школьной мастерской. Сегодня, однако, они выбрались аж до окрестного сквера. Здесь, в нескольких улицах от школы, было достаточно далеко, чтобы учителя и охранники их не заметили, но и достаточно близко, чтобы вернуться на урок математики, учитель по которой поставила прогульщикам ультиматум — либо они будут посещать её уроки, либо их ждёт разговор с директрисой в компании родителей. Сидоровы боялись этого, потому что мать у них была психованной ещё со времён Двадцатиминутной Войны, а Маша… Ей просто не хотелось выслушивать от отца выговоры. Не потому что они её особо ранили, а потому что он выговаривал её безо всякого энтузиазма, просто потому что так было нужно. Отчитывал, как своих солдат на работе… Хотя, нет — их он отчитывал с большим энтузиазмом. Стас не понимал, почему Маша боится того, что отец ругает её недостаточно искренне, но ему и не дано было понять каково это, когда родитель всё делает по инструкции. Пока Маша задумчиво посасывала сигарету, вдалеке раздался грохот тяжёлых колёс. Девушка встревоженно подняла взгляд на пустынную дорогу рядом со сквером. С пугающей скоростью мимо деревьев проезжал чёрный бронетранспортёр — на стальном боку был нарисован имперский герб (шесть золотых рук, скреплённых в три рукопожатия, издалека напоминающие шеврон офицера и корона над ними), а снизу распласталась надпись: «ИМПЕРСКАЯ ПОЛИЦИЯ» Ромка напуганно вскрикнул: — Сука, слоники! Бежим, блять! Стас мигом протрезвел. Его блаженное выражение лица сменилось лёгким ужасом. Он лихорадочно заводил головой в поисках полицейских. Мария потушила сигарету об скамейку и уже работала над решением проблемы. Она вскочила со скамьи, схватила паникующего Ромку и отвесила тому пощёчину. — Тихо. На очкарика боль сработала плодотворно. Он замолчал и стал слушать девушку внимательнее. Она обернулась на БТР, который уже замедлялся. Может заметили, может нет. Бежать пока скорее опасно, чем нужно — на пустой улице их точно заметят и от транспортёра они уже точно не убегут. Маша оглянулась на Ленина и предложила единственный вариант, который посчитала приемлемым: — За памятник прячьтесь. Если заметят, рванем сразу в сторону школы. Стас и Ромка молча шмыгнули за каменное основание. Маша тоже спряталась рядом с ними и прислушалась. Транспортёр окончательно остановился. Люк наверху распахнулся с характерным звуком. Наружу выполз человек с очень тяжёлыми ботинками и спрыгнул с крыши БТРа. Полицейский двинулся неторопливым шагом прямо по газону (звуки гулких шагов были приглушены травой). Маша достала из кармана свой телефон — чёрный, небольшой, без кнопочной панели, недешёвый. Девушка, используя его как зеркало, аккуратно выглянула за статую. К памятнику приближался рядовой «слоник» — рослый мужчина в полном защитном комплекте — бронежилет, нарукавники, наколенники, тактические перчатки, тяжёлые сапоги. Голову защищали каска с имперским гербом и чёрный противогаз с одним фильтром (из-за них полицейских и называли «слониками»). Через плечо был перекинут ремень автомата — в руках боец сжимал стандартный АК-503. Оружие боевое, но Маша была уверена, что стрелять он по ним не станет. Припугнуть — припугнет. Сделает три предупредительных выстрела, как по регламенту. Не более. Маша спрятала телефон и задержала дыхание. Стас смотрел на дом, что был напротив них, остекленевшими глазами, а Ромка пытался побороть дикий стук зубов. Страх у него проявлялся своеобразно. Полицейский тем временем подошёл к скамейке и замер. Судя по прикладу, стукнувшемуся об твёрдую поверхность скамьи, боец опустился на корточки. Мария нервно сжала руку с окурком — она свою сигарету забрала, но вот Стас… Вполне мог выронить. Иначе что там так активно ищет «слоник»? Полицейский поднялся на ноги и уже сделал было шаг за памятник, как вдруг раздался треск рации. Боец не сдвинулся с места — видимо потянулся за своей гарнитурой. Щёлкнув кнопкой, он проговорил. — Что-то случилось, приём? Ответ собеседника было слышно куда хуже, но Маша уловила пару слов: — … реально… каких-то шкетов? стынет. не занимайся хуйнёй… приём. Боец некоторое время молчал, прежде чем ответить: — Ладно, но только из-за чая. Не хочу, чтобы остыл. Конец связи. Полицейский развернулся на сто восемьдесят градусов и, судя по шагам, начал удаляться в сторону БТРа. Миновала всего лишь минута, и вот транспортёр уже уезжает от парка, громыхая колёсами. Маша спокойно выдохнула и выглянула за памятник. Окурок Стаса действительно валялся под скамейкой. Мария тут же отвесила Сидоровому-старшему подзатыльник. — Мы чуть из-за тебя не попали, долбоёб. Стас обиженно фыркнул, но спорить не стал. Он со «слониками» уже взаимодействовал и знал, что приятного в этом мало. Стоило действительно быть аккуратнее. Рома злобно пробурчал: — А чья идея была в этот сквер вонючий переть? Маша спокойно закурила новую сигарету, кинув свой окурок к Стасовскому. — Ну моя. И что дальше? Рома молчал — не от страха или уважения, даже не из-за того, что у него не было аргументов. Просто он знал, что с флегмой-Машей спорить себе дороже — всё разбивалось о её железобетонную веру в незначительность любого своего поступка, что в её глазах было оправданием. Вместо бессмысленного спора, Ромка бормотал себе под нос матерные слова и словосочетания, пытаясь выместить свою злость на то, что ему приходится рисковать собой из-за бесшабашности брата. Маша обернулась к памятнику и похлопала тот по табличке. — А вот дядька-революционер не подкачал. Спасибо, Ленин, не сдал. Маша посмеялась своей шутке и со вздохом взглянула на экран телефона. До математики оставалось ещё несколько часов. Девушка лениво перебирала варианты куда ещё можно сходить. В Сидоровых жажда приключений уже угасла, но не в ней. Ей нужна была пища для размышлений. Как памятник древнему революционеру — осколки прошлого, которое ей не повезло застать. Может однажды она сможет понять, как жили люди тогда, и жить по их примеру, потому что по примеру современников жить тошно. Её спутники этого не поймут, она даже не пыталась им объяснить, почему и зачем она слоняется по столице, а не отсиживается в школьном подвале или за мастерской. Маша выпустила дым и мрачно хмыкнула. Очередной бессмысленно проведённый день в её бессмысленной жизни. Мысли спутывает до омерзения знакомое чувство. Нужно было двигаться дальше, чтобы окончательно не «заглохнуть».